Живу я в комнате в старой общаге. Не студенческой уже, нет — обычный «муравейник» с вечными запахами жареной картошки, покупных пельменей и хлорки в перемешку с сигаретным дымом в коридоре .
Из имущества — раскладной диван, стол, шкаф, ноутбук и пара сумок вещей. Всё остальное осталось там, «в нашей квартире», которую теперь называю «бывшей».
* * * * *
У меня есть сестра, Даша. На год младше. В детстве мы были как будто из разных семей, хотя родители одни.
Мать — женщина нервная, вспыльчивая. За пыль на полке могла накричать и наподдавать так, что хотелось под землю провалиться. За двойку — молчать по три дня, как будто тебя нет. Иногда в наказание даже не кормила нас.
Я был удобный ребёнок: тихий, старательный, без вопросов. Сидел, делал уроки, любую работу по дому тащил. Даша была другая — язык подвешен, спорила, огрызалась. Её за это и любили, и ненавидели одновременно.
— Ты у меня, Славик, умничка, — шептала мама, когда я тарелки мыл. — А вот с этой чертовкой одна головная боль!
А потом, в следующий день, могла сорваться и на меня:
— Да за что вы мне оба такие даны! Не дети, а наказание!
Мы росли в этом постоянном эмоциональном пренебрежение. Только я привык терпеть, а Даша — убежала.
После школы она уехала в другой город: колледж, потом работа, потом замуж вышла. Своя жизнь, своя семья, дети. И тихий дом, всё - как она мечтала.
А я остался. Тогда мне казалось, что это нормально: кто‑то же должен быть рядом с родителями.
* * * * *
Года три назад у мамы словно выключатель щёлкнул. Сначала она забывала, куда ключи положила. Потом — что уже ела. А потом как‑то вечером посмотрела на меня и спросила:
— Молодой человек, а вы кто?
Я даже посмеялся сначала, думал — шутка. А она серьёзно. Смотрит, как на чужого. И страх в глазах.
Диагноз поставили быстро: деменция.
Дальше началось то, о чём в красивых фильмах не показывают. Памперсы, мокрые простыни, ночные крики, когда человек встаёт в три часа ночи и собирается «на работу», которой уже двадцать лет как нет. Ложки с супом, которые вылетают обратно, потому что «вы меня травите».
Я честно скажу: я не был сам по себе святым. У меня тоже срывало крышу. Орал, выходил на лестницу, курил одну за одной, возвращался и снова кормил.
Даша приезжала пару раз в год. С детьми, мужем, подарками.
— Мама, ну как ты? — с порога, накрашенная, красивая.
Мать на неё смотрела мутными глазами, иногда путала с соседкой, иногда называла по имени.
Я каждый раз, когда было совсем тяжко, звонил сестре:
— Даш, я один не вывожу. Она тяжёлая, я на работу хожу, я не сплю. Давай как‑то… ну не знаю… по очереди, по неделе, по месяцу?
— Слава, — вздыхала она, — у меня двое детей, ипотека, муж с утра до ночи. У нас тут своя жизнь. Я не могу всё бросить. Ну и… ты же знаешь, какие отношения у меня с ней всегда были...
— Мы оба её дети, — напоминал я.
— Ты — да. Я… извини, но я не хочу возвращаться туда. где всё напоминает мне про ад, пережитый в детстве.
И я понимал её тоже. Она в детстве столько от матери получила, что, видимо, уехала не просто из города, а из этой роли «нелюбимой дочки». Но легче от этого не становилось.
* * * * *
Мама продолжала угасать. Иногда узнавалась: «Славочка, ты пришёл?» — и хватала за руку. А через пять минут опять спрашивала:
— А вы кто, мужчина?
Год с лишним я жил как медсестра, только бесплатная. Работа — дом — аптека. Друзья потихоньку отвалились, личной жизни не было вообще.
Потом мама покинула нас. Тихо, ночью. Я зашел утром в её комнату, а там бездыханное тело.
Я сделал всё как положено: врачи, морг, похороны, сороковой день. Большую часть расходов тянул сам, что‑то помогли родственники, что‑то — Даша скинула, но не сказать, что это прям спасло.
И вот когда всё улеглось, когда дом впервые за долгое время стал просто тихим, а не "приемным покоем", приехала сестра. С мужем, в чистеньком пальто, с сумочкой.
Зашла, посмотрела вокруг и с порога:
— Ну что, Слав, давай решать вопрос с квартирой.
Квартира — двушка в старой панельке. Документы на маме. Нас двое наследников. Логика закона простая: делим пополам.
Моя логика в тот момент была другая:
— Даш, у меня кроме этой квартиры нет ничего. Ты живёшь у мужа, у вас дом, машина. Я тут все эти годы с мамой сидел. Может, ты мне свою долю продашь по минималке или вообще откажешься? Ну… так по‑человечески. Я же тебя не напрягал всё это время, пока мать болела.
Она посмотрела так, как будто я предложил ей продать почку.
— Слав, ты в своём уме? Я тоже её дочь. То, что ты решил тут сиделкой быть, — это твой выбор. Я в это не вписывалась. И вообще, ты же мужик, чего тебя за квартиру держаться? Снимешь комнату, заработаешь, купишь...
— Я не ради квартиры всё это делал, — выдохнул я. — Но как будто было бы логично учесть, что я на долгие семь лет просто выпал из жизни…
— Не начинай манипулировать, — холодно сказала она. — Я тебе сочувствую, но к наследству это не имеет отношения. Хочешь — выкупи мою долю. Не хочешь — продаём и делим пополам.
Я попытался достучаться до совести. Напомнил, как она ребёнком под стол пряталась от маминого ремня, как мы вместе мечтали «когда‑нибудь всё будет по‑другому».
Она пожала плечами:
— У меня сейчас своя семья. Я за них отвечаю. Я не обязана жертвовать их комфортом ради того, что ты решил быть "святым" сыном.
В итоге сделали как по бумажке. Квартира ушла за рыночную цену. Деньги пополам. Даша добавила к накоплений своей доле и купила себе однушку под сдачу. А я на свою попытался найти хоть какое-то жильё.
Хватило только на крохотную комнату в общаге на окраине. Без своего санузла, с общим душем, с ржавой плитой на этаже.
Сейчас я просыпаюсь под чужие голоса за стеной. Слышу, как сосед орёт на кого‑то по телефону, как хлопают двери. Сажусь на край своего дивана и думаю: «Я правда всё правильно сделал?»
Мог ли я тогда сказать: «Мне тяжело, я ухожу, оформляйте дом престарелых, нанимайте сиделку»? Наверное, мог. Закон бы меня за это не осудил. Но я себя бы сожрал заживо.
Я маму… не скажу, что любил до самозабвения. У нас было много боли. Но оставить её одну в маразме я тоже не смог.
На сестру внутри обида. Большая. За её «я не обязана» и «ты сам выбрал». Но где‑то глубоко я её тоже понимаю: она эту мать ненавидела всю жизнь, и возвращаться в роль жертвы не захотела ни за какие коврижки.
Мы с ней не общаемся. Она иногда пишет редкие, сухие сообщения: «Как ты?» Я не отвечаю. Пока не могу.
Сижу в своей комнате, чувствую запах общаги и думаю: а стоило ли это всё тех лет, что я отдал уходу за человеком, который в конце уже не помнил, кто я?
* * * * *
Что думаете, дорогие читатели?
Действительно тяжелая история... Вячеслав - хороший сын, который сделал то, что должен был, или наивный дурак, который положил свою жизнь на алтарь? Как вы бы поступили в такой ситуации?
Благодарю за каждый лайк и подписку на канал!
Приятного прочтения...