Вы когда-нибудь пробовали варить кожаный ремень? Не тот, что сейчас, из прессованной химии, а настоящий, офицерский или старый отцовский, дубленый? Запах стоит такой, что выворачивает наизнанку даже сытого человека. А там, в сорок первом и сорок втором, этот смрад казался ароматом жизни. Его ждали, на него шли, как на запах свежего хлеба.
Я всё чаще замечаю, как сейчас обсуждают Блокаду. Картинки в учебниках, гвоздики, метроном. Всё чинно, благородно, причесано. Но история — это не плакат. Это грязь, холод и звериный голод, который ломает хребет любой морали. Я потратил полжизни на архивы, перечитал сотни дневников, от которых волосы шевелятся даже у меня, взрослого мужика. И сегодня я не буду рассказывать вам про стратегию фронтов. Мы поговорим о том, что лежало в тарелке ленинградца. Если, конечно, у него была тарелка. И если было, что в неё положить.
Начнем с базы, с того, что стало символом, — с хлеба.
Сейчас модно постить фотографии тех самых 125 граммов, но мало кто понимает, что это была за субстанция. В начале блокады, осенью сорок первого, пайки еще напоминали еду. Рабочим — по 600 грамм, служащим — по 400. Казалось, жить можно. Но гайки закручивались с чудовищной скоростью. К ноябрю нормы рухнули в пропасть. Бойцам на передовой резали пайку до 500, потом до 300 граммов. А в тылу наступил ад.
Знаменитые "сто двадцать пять блокадных грамм с огнем и кровью пополам" — это не просто поэзия Берггольц. Это смертный приговор, отсроченный на сутки. Иждивенцы, дети, старики получали этот крошечный, липкий, тяжелый кусок. И знаете, что самое страшное? Это был не совсем хлеб. Муки там, дай бог, половина. Остальное — жмых, обойная пыль, вытряски из мешков и гидроцеллюлоза. Да, по сути, специально обработанная древесина. Опилки, чтобы набить желудок. Немецкие интенданты, изучая этот состав уже после войны, не могли поверить, что на этом организм может функционировать. А он не просто функционировал — он работал, стоял у станка, тушил "зажигалки" на крышах.
Но хлеб — это всё-таки еда. А что делать, когда карточки отоварить нечем? Когда в магазине пустые полки, а в животе — черная дыра? Вот тут и начиналась настоящая "блокадная кулинария". То, от чего у современного человека мороз по коже.
В ход шло всё, что имело органическое происхождение.
Я читал отчеты о том, как люди обдирали обои. Не от скуки. Старые обои клеили на клейстер — муку с водой. Их размачивали, соскабливали этот засохший слой, варили мутную жижу. Если везло достать столярный клей — это был праздник. Плитки клея варили со специями, если они были, получалось что-то вроде студня. Мерзкого, пахнущего костями и химией, но дающего калории.
Кожа. Я начал с неё не ради красного словца.
Сапоги, куртки, сумки — всё это резали на лапшу, вываривали часами, чтобы вытравить дубильные вещества и деготь, и ели. Желе из сапога. Звучит как бред сумасшедшего, но это спасло тысячи жизней. Технический альбумин, казеин, глицерин, даже олифа — всё шло в топку метаболизма. Люди превращались в ходячие химические лаборатории по переработке несъедобного.
Отдельная история — знаменитые Бадаевские склады.
Миф гласит, что когда немцы их разбомбили в начале блокады, сгорело всё продовольствие города, и именно поэтому наступил голод. Это, конечно, упрощение — запасов там было много, но не на весь город на годы вперед. Но пожар был грандиозный. Сахар расплавился и впитался в землю. И вот эту землю, пропитанную сладкой гарью, люди потом выкапывали месяцами. "Кофе из земли" — так это называли. Черную грязь растворяли в воде, отстаивали, кипятили. Сладковатая, с привкусом земли и пепла вода. Цена такого "кофе" на черном рынке была запредельной.
А что с "подножным кормом"? Весной сорок второго, когда сошел снег, ленинградцы выползли на газоны. Ели всё: лебеду, подорожник, крапиву. Но зимой... Зимой охотились на всё, что движется. Собаки, кошки, голуби, вороны исчезли с улиц моментально. Я встречал воспоминания, где интеллигентнейшие люди, профессура, обсуждали, как правильно готовить кошку, чтобы отбить специфический запах. "Мяукающая дивизия", как их потом назовут. Крысы тоже шли в дело. Говорят, крысы первыми побежали из города, чувствуя беду, но те, что остались, стали добычей.
Есть вещи, о которых говорить тяжело даже мне, цинику.
Материнский инстинкт в блокаде трансформировался в нечто запредельное. Когда у женщины пропадало молоко — а оно пропадало почти сразу от стресса и истощения, — младенец был обречен. И я видел свидетельства, как матери надрезали себе вены или соски, чтобы дать ребенку хоть каплю крови. Своей крови. Кормили собой в буквальном смысле. Это та степень жертвенности, которую мы сейчас даже осознать не можем.
Ладога. "Дорога жизни".
По ней везли не только хлеб. Везли картошку. Иногда баржи бомбили, они тонули. Потом, когда удавалось поднять мешки со дна, этот картофель был уже чёрным, склизким, пропитанным озерной водой и илом. Его называли "черными камнями". Сушили, перетирали в массу вместе с кожурой и пекли лепешки. В этой массе часто оставался песок, мелкие камешки. Люди ели это, ломая зубы, стирая эмаль до десен, но ели.
И вот здесь мы подходим к моменту, который у многих вызывает ступор.
Зоопарк. В городе, где люди едят клей, где ловят крыс, где зафиксированы случаи каннибализма (и не надо делать вид, что этого не было — было, и расстреливали за это на месте без суда), в этом городе продолжал работать зоопарк. Сохраняли бегемота Красавицу. Слонов, хищников.
Многие сейчас, читая эти строки, спросят: "Зачем?".
Зачем кормить бегемота, когда дети умирают? Это жестокая арифметика. Тот самый вопрос, который задает обыватель, глядя на страшные цифры смертности — более 600 тысяч человек. Но я вам отвечу как историк.
Сохранение зоопарка было актом не биологическим, а метафизическим. Ленинградцы спасали зверей не потому, что "птичку жалко". Они спасали в себе людей. Когда ты, шатаясь от ветра, несешь ведро воды из Невы для бегемота, ты доказываешь самому себе и тому немцу за линией фронта: мы не животные. Мы не одичали. Мы сохранили культуру, жалость, ответственность. Это был вызов смерти. И, кстати, служители зоопарка умирали от голода прямо в вольерах, но не трогали своих подопечных. Это та высота духа, до которой нам всем расти и расти.
Хотя, справедливости ради, надо сказать: ели всё. Рыбная ловля в заливе была под жестким контролем, рыба шла в госпитали и на фронт. Обычному человеку доставалась в лучшем случае колюшка — мелкая сорная рыбешка, из которой варили уху, перемалывали в фарш. Рыбий жир считался деликатесом, валютой. На нем жарили хлеб — и этот запах сводил с ума весь подъезд.
Что в итоге? Ленинград выстоял не благодаря стратегии, а благодаря какой-то невероятной, нечеловеческой воле к жизни. Люди ели землю, варили ремни, но при этом работали, писали симфонии и сохраняли город. Без мародерства. Да, были отдельные случаи, уродства хватало, война оголяет всё самое темное. Но массового хаоса не было. В вымороженных квартирах лежали трупы, а рядом стояли книги, висели картины, и никто их не жёг ради тепла в первую очередь. Жгли мебель, паркет, но книги берегли до последнего.
Это был страшный урок. Урок того, насколько хрупка наша цивилизация — достаточно перекрыть подвоз еды на пару недель. И урок того, насколько она прочна, если внутри человека есть стержень.
Поэтому, когда в следующий раз будете выбрасывать засохшую горбушку хлеба в мусорное ведро, остановитесь на секунду. Просто вспомните про "кофе из земли" и студень из столярного клея.
Спасибо, что дочитали. Это тяжелая тема, но забывать её нельзя, иначе мы рискуем снова превратиться в тех, кто не ценит элементарного. Если вам есть что добавить, если в вашей семье сохранились истории о блокаде — пишите в комментарии. Это та память, которая должна жить.
И, конечно, подписывайтесь на канал, ставьте лайк — это помогает продвигать честную историю в массы. До связи.
---