Вы знаете, в истории есть даты, которые мы привыкли считать железобетонными точками. Девятое мая сорок пятого. Капитуляция, салют над Москвой, поверженный Рейхстаг. Казалось бы, всё, точка. Мы победили, враг раздавлен, можно строить новую жизнь. Но если вы, как и я, проведете не один год в архивах, листая пожелтевшие папки с грифами «Секретно» и читая докладные записки МГБ с мест, то поймете одну страшную вещь. Война не закончилась в сорок пятом. Для огромного куска территории Советского Союза она просто сменила формат. Из грохота фронтовых орудий она перешла в глухой, вязкий кошмар выстрелов в спину, горящих сельсоветов и схронов, вырытых так глубоко, что достать оттуда врага было сложнее, чем взять Берлин.
Меня часто спрашивают, иногда с недоумением, иногда с плохо скрываемой злостью: почему их не добили?
Почему бандеровцев — а я говорю сейчас об Организации украинских националистов (ОУН) и их боевом крыле УПА (организации, запрещенные на территории Российской Федерации) — не выкорчевали под корень сразу после Победы? Ведь у Сталина была, пожалуй, самая мощная армия в мире и спецслужбы, от одного упоминания которых дрожали бывалые генералы вермахта. Как так вышло, что это подполье не просто выжило, но и сумело пустить метастазы, которые мы расхлебываем до сих пор? Вопрос этот сложный, тяжелый, и простых ответов вроде «недосмотрели» тут недостаточно. Давайте разбираться по-взрослому, без идеологической шелухи.
Начнем с того, с кем именно пришлось воевать НКВД и армии после сорок пятого.
Это был не единый фронт. Если бы УПА (запрещена в РФ) выстроилась в поле против полков Красной Армии, их бы раскатали гусеницами за два часа. Но они были умнее. Это была сеть. Горизонтальная, децентрализованная структура. Убили командира одного отряда? Не беда, соседний отряд даже не заметил потери, просто ушел глубже в лес. А леса там, уж поверьте мне, такие, что можно годами водить за нос целые дивизии. Карпаты, Галичина, Волынь — идеальный театр для партизанской войны. Советские войска брали города и села, контролировали дороги днем, а ночью власть менялась.
К тому же, давайте не будем забывать о поддержке местного населения.
Это самый неудобный момент, о котором в советских учебниках старались молчать. Партизан без поддержки местных — это мертвец через неделю. А эти держались годами. У них были склады, у них были свои люди в деревнях, которые давали еду, лечили раненых, доносили о передвижении патрулей. Для части населения Западной Украины они были «своими хлопцами», и выкорчевать эту ментальную связь одной лишь силой оружия было невозможно. Спецслужбы провели более сорока тысяч операций, изъяли горы оружия, ликвидировали тысячи боевиков, включая главаря Шухевича в пятидесятом году. Казалось бы, хребет переломлен. К середине пятидесятых активное вооруженное сопротивление действительно почти заглохло. Но именно тут, когда нужно было ставить финальную точку, советская власть допустила роковую, чудовищную ошибку. И имя этой ошибке — политика Никиты Сергеевича Хрущева.
Я не люблю переходить на личности в истории, но роль Хрущева в реанимации национализма переоценить невозможно.
Это был человек, который ради укрепления собственной власти пошел на шаги, аукнувшиеся нам через полвека. Смерть Сталина открыла ящик Пандоры. Хрущеву нужна была опора в борьбе со старой гвардией большевиков, и он решил сделать ставку на украинскую партийную номенклатуру. Передача Крыма в пятьдесят четвертом — это был лишь первый реверанс, своеобразная взятка местным элитам. Но куда страшнее была амнистия.
Вдумайтесь только. Семнадцатого сентября пятьдесят пятого года выходит Указ Президиума Верховного Совета СССР. Он касался советских граждан, сотрудничавших с оккупантами. Бумага, которая, по сути, прощала всё. Бандеровцы, полицаи, каратели, люди, у которых руки были по локоть в крови, получили право вернуться домой. И не просто вернуться, а вернуться полноправными гражданами, со снятием судимости и поражения в правах. Это был не акт милосердия, это был акт безумия.
С начала пятьдесят шестого года эшелоны повезли вчерашних врагов из Сибири, с Урала, с Дальнего Востока обратно на Западную Украину.
И знаете, что самое циничное? Многие из них возвращались не сломленными каторжанами, а весьма обеспеченными людьми. Они годами работали на золотых приисках, на лесозаготовках, получали северные надбавки. Они везли с собой деньги. Большие деньги по меркам разоренного войной села. Они покупали дома, строили кооперативы, обзаводились хозяйством. В глазах местных жителей, особенно молодежи, они выглядели не как проигравшие преступники, а как успешные, «деловые» люди, которые смогли обхитрить систему. Вернулись и эмигранты из Европы, завербованные западными разведками, но уже легально, под видом раскаявшихся.
И вот здесь произошла самая опасная метаморфоза. Лидеры подполья, те, кто поумнее, поняли: с автоматом против Советского Союза не попрешь. Силу ломить силой бесполезно. И они сменили тактику. Вместо схронов и обрезов они выбрали партийные билеты и кабинеты. Начался процесс, который я называю «тихой инфильтрацией». Это, пожалуй, самый интересный и самый жуткий этап. Вчерашние пособники нацистов, их дети, их родственники массово начали вступать в комсомол и в Коммунистическую партию.
Это звучит как бред, но это факт.
Служба безопасности ОУН (запрещена в РФ) давала прямые указания своим членам: легализуйтесь, вступайте в партию, делайте карьеру. И они делали. Они были активными, исполнительными, они умели мимикрировать. К семидесятым-восьмидесятым годам в некоторых районах Западной Украины сложилась парадоксальная ситуация. В райкомах, исполкомах, в хозяйственных органах сидели люди с идеальными советскими анкетами, но с совершенно антисоветским нутром. Есть данные, что в начале восьмидесятых в партийном аппарате Львовской, Ивано-Франковской, Тернопольской областей доля репрессированных и их родственников доходила до тридцати, а где-то и до пятидесяти процентов. Вы представляете себе этот масштаб? Половина местного управления — это люди, которые либо сами воевали против власти, либо выросли в семьях, где эту власть ненавидели.
Параллельно шла мощнейшая идеологическая накачка, которую, опять же, санкционировал Хрущев.
Началась вторая волна украинизации. Если в тридцатые годы с перегибами боролись, то в шестидесятые их возвели в ранг государственной политики. В шестьдесят пятом году министр образования УССР Юрий Даденков обязал вузы читать лекции на украинском. Казалось бы, защита родного языка — дело благородное. Но дьявол, как всегда, в деталях. Под сурдинку защиты культуры началось переписывание истории, создание мифов, очистка языка от всего русского. Появились так называемые «шестидесятники» — интеллигенция, которая под видом борьбы с бюрократией продвигала идеи национальной исключительности.
Власть в Москве, занятая гонкой вооружений и космосом, просмотрела этот идеологический гнойник.
Или не захотела смотреть. Когда Петр Шелест, первый секретарь ЦК Компартии Украины, в шестьдесят пятом году предложил дать республике право на самостоятельную внешнюю торговлю, в Кремле лишь погрозили пальцем. А ведь это было начало конца. Это был первый звоночек сепаратизма, прозвучавший из уст высшего партийного руководителя.
Западные кураторы тоже не сидели сложа руки.
Они быстро поняли, что тактика изменилась. В семидесятом году Анатолий Каминский, видный деятель эмиграции, выпустил книгу, где черным по белому написал: революция не делается в подполье. Революция делается эволюционно. Нужно использовать легальные возможности, нужно проникать во власть, нужно ждать момента. И они ждали. Они растили детей, они занимали посты директоров школ, председателей колхозов, секретарей райкомов. Они создавали атмосферу, в которой национализм становился нормой, а советское воспринималось как чужеродное, навязанное.
Мы часто говорим о предательстве Горбачева, о Беловежских соглашениях.
Но фундамент развала был залит гораздо раньше. Он был залит тогда, когда из лагерей выпустили тысячи идеологически мотивированных врагов и позволили им вернуться домой победителями. Когда закрыли глаза на то, что секретарь комсомольской организации вчера носил еду в бандитский схрон. Когда разрешили создавать национальные мифы вместо честной истории.
К моменту перестройки на Украине уже был готовый управленческий и идеологический аппарат для выхода из Союза.
Им не нужно было ничего создавать с нуля. Все структуры были уже захвачены или лояльны идее «незалежности». Проект «Анти-Россия» не возник в девяносто первом. Он вызревал в тепличных условиях хрущевской оттепели и брежневского застоя, прикрываясь красными корочками партийных билетов.
История — дама жестокая. Она не прощает недоделанной работы. Мы не добили врага тогда, решив поиграть в гуманизм и политические игры. Мы позволили вирусу спрятаться в организме, мутировать и в самый неподходящий момент ударить с такой силой, что рухнула огромная страна. И сегодня, глядя на происходящее, мы должны понимать: корни нынешних событий уходят туда, в середину двадцатого века, в те самые амнистии и кабинеты, где под портретами Ленина сидели люди, мечтавшие этот портрет сжечь.
Вот такая, братцы, получается историческая загогулина, как говорил один политик.
Горькая, неприятная, но правдивая. И пока мы не научимся называть вещи своими именами и признавать ошибки прошлого, мы будем наступать на одни и те же грабли, только ручка у них с каждым разом бьет всё больнее.
А что вы думаете по этому поводу? Пишите в комментариях. Тема острая, мне важно ваше мнение.
Спасибо, что дочитали до конца — ставьте лайк, подписывайтесь.
---