Представьте себе залу, пропитанную запахом табака, перегара и пота. Грохот музыки, визг, пьяные крики. Посреди этого хаоса возвышается двухметровая фигура человека с дергающимся лицом, одетого не в золотую парчу, а в засаленный голландский камзол. Он не сидит на троне, принимая поклоны. Он бегает между столами, заставляет почтенных старцев пить кубками водку, пока те не упадут, собственноручно рвет им бороды и хохочет так, что стынет кровь. Это не кабак для черни. Это прием у русского царя. И если вы думаете, что Петра Алексеевича при жизни обожали так же, как мы сейчас чтим Медного всадника, то вы глубоко, катастрофически заблуждаетесь.
Я занимаюсь историей уже третий десяток лет, и каждый раз, читая мемуары современников или доносы той эпохи, ловлю себя на мысли: как они вообще это выдержали? Для нас Петр — это «окно в Европу», флот, империя, величие. Для людей, живших с ним бок о бок, он был стихийным бедствием, кошмаром наяву, а для многих — буквально Антихристом во плоти. И у них были на то веские причины. Давайте отложим в сторону учебники с парадными портретами и посмотрим на первого императора глазами тех, кого он ломал через колено.
Начнем с того, что Петр был просто физиологически невыносим для старой аристократии.
Представьте боярина, привыкшего к чинности, к медленным церемониям, где каждое движение царя сакрально. Царь должен быть подобен иконе: сидеть неподвижно, говорить мало, выглядеть благолепно. А тут? Петр презирал этикет. Он его не просто нарушал, он вытирал об него ноги. На балах и ассамблеях он мог сесть где попало, игнорируя иерархию мест, мог начать плотничать прямо во дворце, мог затеять драку.
Придворные, воспитанные в строгой византийской традиции, видели в этом не «демократичность», как любят писать некоторые мои молодые коллеги, а падение, грязь, «поругание чина». Царь, который якшается с корабелами, пьет с матросами и живет с безродной прачкой — для знати конца XVII века это был культурный шок, сравнимый с падением небес. Его простецкое поведение, эта его вечная спешка, привычка самому хвататься за топор или щипцы — все это вызывало у элиты брезгливое отторжение. Они чувствовали, что монархия теряет свое божественное величие, превращаясь в балаган.
Но если бы дело было только в манерах!
Куда страшнее было то, что Петр сделал с их повседневной жизнью. Я говорю о насильственной европеизации. Это сейчас нам кажется: ну сбрил бороду, надел кафтан — делов-то. А для русского человека того времени борода была образом Божьим. Сбрить ее — значит добровольно оскопить себя духовно, лишиться шанса на спасение души. Петр же рубил эти бороды с садистским удовольствием, лично, нередко вырывая клочья с мясом.
Он заставил их переодеться в «бесовское» немецкое платье, в котором, как ворчали старики, «задница мерзнет». Он наводнил двор иностранцами. Поймите психологию русского дворянина тех лет: мы — Третий Рим, хранители истинной веры, а вокруг — еретики-латиняне и лютеране. И вдруг царь тащит этих «немцев» (так звали всех иностранцев) на самые высокие посты. Франц Лефорт, Патрик Гордон — эти имена вызывали зубовный скрежет у родовитых князей, чьи предки служили Рюриковичам. Старая знать чувствовала себя чужой в собственной стране. Им казалось, что Россию захватили изнутри, что их культуру, их обычаи, их «русскость» топчут грязными ботфортами иноземцев. Это была не просто реформа моды, это была ломка национального хребта.
Идем дальше.
Политическая и социальная катастрофа для элиты. До Петра служба государю была почетной обязанностью, но она подразумевала и определенные привилегии, местничество, статусные игры. Петр же превратил дворянство в служилое сословие, обязанное пахать на государство с юности и до гробовой доски. Он ввел рекрутскую повинность не только для крестьян, но, по сути, и для аристократии. Хочешь чин? Иди в полк солдатом, тяни лямку, учи навигацию, мерзни в окопах под Нарвой. Твоя родословная больше ничего не стоит, если ты дурак и бездельник.
«Табель о рангах» окончательно добила старую систему. Теперь какой-нибудь сын пирожчника (вспоминаем Меншикова) мог стать светлейшим князем, если он толковый и преданный, а потомок Рюрика мог сгнить в унтер-офицерах. Это было справедливо с точки зрения государства, но для старой элиты это было оскорблением. Петр отменил их автономию, их право на праздную жизнь в московских усадьбах. Он вытащил их из теплых теремов на холодные ветра Балтики, в строящийся на болотах Петербург, где люди мерли тысячами. Они ненавидели этот город, ненавидели эту службу и ненавидели того, кто их туда загнал.
Но самое страшное — это, конечно, страх.
Животный, липкий страх, который пронизывал все правление Петра. Мы часто забываем, что наш великий реформатор был человеком патологически жестоким. И я не сгущаю краски. Вспомните стрелецкий бунт. Это не просто казни, это была бойня. Петр лично рубил головы, заставлял своих приближенных делать то же самое — мазать руки кровью, чтобы повязать их круговой порукой. Трупы висели у стен Кремля месяцами, зимой, замерзшие, скрюченные, как напоминание: «Так будет с каждым».
А история с царевичем Алексеем? Это же сюжет для античной трагедии, от которой кровь стынет в жилах. Царь загнал собственного сына в угол, вынудил вернуться, бросил в казематы и, по сути, санкционировал пытки и убийство наследника. Официальная версия гласила, что царевич умер от удара, но при дворе все знали правду. Отец убил сына ради власти и своих идей. Для патриархального русского общества это был грех, который невозможно оправдать ничем. Это был поступок не царя-батюшки, а чудовища. Люди шептались по углам, крестились и боялись поднять глаза. Близкие соратники понимали: если он не пощадил родного сына, то с нами, в случае чего, вообще церемониться не станет.
Неудивительно, что Церковь, этот мощнейший институт того времени, тоже оказалась в стане врагов. Петр не просто ограничил влияние духовенства, он его уничтожил как политическую силу. Отменил патриаршество, учредил Синод — по сути, министерство по делам религии, во главе которого поставил светского чиновника. Он переплавлял колокола на пушки. Он заставлял священников нарушать тайну исповеди, если речь шла о государственных интересах. Монахи по монастырям писали подметные письма, называя Петра антихристом, рожденным от нечистой девы. Это не было фигурой речи. Люди искренне верили, что на троне сидит дьявол, который ведет Россию прямиком в ад.
И знаете, что самое интересное в этой истории?
Если смотреть беспристрастно, то правы были обе стороны. Петр понимал, что без этих жестоких, кровавых, ломающих хребет реформ Россию просто сожрут соседи — шведы, турки, поляки. Страна безнадежно отставала, она спала летаргическим сном. Чтобы ее разбудить, нужен был не будильник, а удар дубиной по голове. Но и элиту можно понять. Они не подписывались жить в казарме. Они хотели сохранять свои традиции, свою веру, свой комфорт. Они не хотели умирать на болотах ради призрачной имперской мечты.
Современная историческая наука до сих пор бьется над этим вопросом: стоила ли модернизация такой цены? Одни мои коллеги говорят — безусловно, иначе нас бы не было. Другие возражают — культурная травма и раскол между европеизированной элитой и народом, который заложил Петр, в итоге и привели к революции 1917 года. Мы до сих пор расхлебываем последствия того, что страну тогда вздернули на дыбы.
В сухом остатке мы имеем трагическую картину.
Петр I был гением-одиночкой. Вокруг него была горстка сподвижников, часто таких же вороватых и беспринципных, как тот же Меншиков, а за ними — стена глухой ненависти и непонимания. Придворные улыбались ему в лицо, кланялись в пояс, плясали на его ассамблеях, стараясь не упасть от усталости и выпитого, но в кармане у каждого была фига. Они ждали его смерти как избавления. И когда он умер, многие вздохнули с облегчением, надеясь, что этот безумный бег наконец остановится.
История — дама циничная. Она все простила Петру: и казни, и пьянство, и сломанные судьбы. На пьедестале остался Великий Император. Но я хочу, чтобы вы помнили: величие часто строится на костях, и жить в эпоху великих перемен — врагу не пожелаешь. Те, кто видел Петра живым, не восхищались им. Они пытались выжить рядом с ним.
А как вы думаете, оправдывает ли цель такие средства? Могла ли Россия стать великой державой без пыток, казней и насильственного бритья бород, или с нами по-другому нельзя? Жду ваши мнения в комментариях, там наверняка разгорится спор похлеще, чем на петровских ассамблеях.
Спасибо, что дочитали до конца этот непростой рассказ. Если вам понравился такой живой и честный разбор истории — обязательно поставьте лайк и подпишитесь. Дальше будет только интереснее.
---