Не родись красивой 37
Фрол пришел домой, в избе никого не было. Олька с Полинкой в огороде дергали сорняки на грядках. Колька вместе с Евдокией чистили в амбаре сусеки. Вытаскивали оставшееся зерно, освободившиеся большие деревянные емкости мыли, оставляли открытыми сушиться и ветрить. Готовили под будущий урожаи.
Фрол положил драгоценную бумагу за божницу. Сам пошел к амбару.
Евдокия, услышав шаги, сразу обернулась. На лице вспыхнула надежда, но в ту же секунду глаза её стали тревожными.
— Ну что? — спросила она тихо.
Фрол поднял кивнул.
— Принёс. Степан дал справку. Теперь хоть один будет с документом.
Сказано было ровно.
Колька, стоявший у сусека с деревянным совком, выпрямился, и в глазах его вспыхнул живой, мальчишеский огонёк — и радость, и облегчение, и надежда сразу.
— Вот видишь, бать… — сказал он, не скрывая улыбки. — Всё идёт, как надо.
Фрол криво усмехнулся, чуть отвернувшись, чтобы сын не прочёл в этой усмешке и боль, и страх, и усталость.
— Ну, идёт так идёт… — произнёс он негромко. Но по тому, как плечи его опустились, было видно — легче ему не стало.
Он подошёл к сусеку, потрогал промытую чистую доску, понюхал запах сырого дерева.
— Ну что, мать, зерна-то нам тут хватит? — спросил он, будто возвращаясь к обычным заботам.
Евдокия вытерла ладонью лоб, вздохнула.
— До сентября дотянем. Надо бы только смолоть. Может, сегодня отвезем на мельницу? — Она перевела взгляд на сына. — Немного Николай с собой возьмёт. Есть же им чего-то надо…
Голос её дрогнул. Она посмотрела на сына так, будто хотела обнять и удержать, прижать к себе, не дать уйти.
— Да немного картошки я им припасла, — тихо добавила Евдокия. — И кусок сала. Пока с голоду не пропадёте…
А дальше… дальше уж как Бог даст.
—Мамань, Николай подошёл, обнял её за плечи, не переживай ты так. Всё будет хорошо. Устроимся.
Он пытался улыбнуться, пытался быть взрослым, уверенным — но в глазах мелькнула растерянность. С которой он быстро справился.
Евдокия смахнула слёзы рукавом, тяжело вздохнула.
— Ты гляди там, сынок… — сказала она, приложив руку к его щеке. — В городе-то… народ разный. Есть добрый, а есть такой, что и оглянуться не успеешь — в беду втянет. Держись подальше от таких. Работу ищи честную. Не бойся трудного.
Николай кивнул, но внутри чувствовал, что будущее его не пугает. Ведь рядом будет Ольга.
— А Кондрат где? — спросил Фрол, оглядывая пустой двор.
— Так я ж его на мельницу отправила, — ответила Евдокия. — Ушёл с зерном. Если очередь там небольшая будет, то и остатки сейчас же отнесём.
Фрол переглянулся с ней:
— Вы… ничего ему не сказали?
— Нет, — тихо, но твёрдо ответила она. — И не надо. От греха подальше. Завтра поутру Николай с Олькой уйдут — вот тогда и скажем. А то, не приведи Господь, ещё выкинет что со своей горячкой.
Фрол молча кивнул. Он прекрасно знал натуру старшего сына.
На другой день Николай с Ольгой поднялись, когда пастух щелкал за окном кнутом, собирая стадо. В избе ещё стоял сонный полумрак.
Евдокия принесла аккуратно свёрнутый узелок.
— Это тебе, Олюшка… — сказала она тихо, стараясь не дать голосу сорваться. — Юбку мою новую возьми. И кофту. В городе пригодятся.
Она перекрестила девушку, потом сына.
Руки её дрожали.
Фрол смущённо потрепал Николая за плечо, затем обнял Ольгу — неловко, от чистого сердца.
— Получите, дети, наше с матерью благословение, — произнёс он. — На жизнь долгую, мирную. На то, чтобы поддерживали друг друга, куда бы вас ни занесло.
Ну… пойдёмте с Богом.
Они прошли улицу, миновали последние избы, вышли к околице. Небо озарялось малиновой полосой восхода, на траве блестели серебристые капли росы.
Настала минута прощания.
Евдокия прижала сына к себе.
— Коленька… сынок… береги себя, — всхлипнула она, не пытаясь больше скрывать слёз. — И Ольку береги. Раз уж выбрали друг друга — вам теперь судьба вместе идти.
Если получится… если обживётесь там, — хоть весточку-то подайте. Может, навестите нас при случае…
Она гладила его по рукаву, будто пыталась запомнить родные черты.
Материнское сердце сжималось: сын уходил в жизнь неведомую, тяжёлую, с лишениями, а может — и с опасностями. И всё же удерживать его она не могла.
Фрол стоял рядом, сдерживая нахлынувшие чувства.
— Идите. Берегите друг друга, - произнёс он и махнул рукой.
Двое молодых пошагали вперед. За плечами у каждого была котомка. В душе – надежда на лучшее.
Евдокия и Фрол стояли молча, пока фигуры на дороге не уменьшились до крошечных точек и не растворились в утреннем сумраке.
Стояли, глаза слезились от ветра, а сердце ныло от того, что дети уходят в свою новую, неизвестную жизнь.
**
Утро было тихое, будто сама деревня затаила дыхание. Петухи давно закончили перекличку, но Кондрат спал крепко. Проснулся он в тягостной тишине.
Он вышел в сени. Полинка стояла у крыльца, вертя в руках подушку.
Девчонка вздрогнула, увидев брата.
— Чего ты с утра… — Кондрат хотел спросить что-то обыденное, но взгляд зацепился за вещь в её руках. — Это чего у тебя?
Полька опустила глаза.
— Подушка… Олькина…
— А чего она у тебя? Где сама Олька? — голос у него прозвучал слишком грозно.
Из избы вышла Евдокия. Лицо её было бледное, глаза красные.
— Кондрат… сынок… — начала она, но слова застряли.
И тут он понял. Ещё до того, как ему сказали.
— Где Колька? — выдохнул он.
Евдокия отвела глаза.
— Ушли… — проговорила еле слышно. — С Олькой… В город пошли.
Будто что-то полоснуло Кондрата изнутри. Он даже шагнул назад, как от удара.
— Как — ушли? — голос сорвался. — Когда?
— Рано… на заре. Пока ты спал… — вмешался Фрол, вышедший из сарая. — Мы их проводили.
— Проводили?! — Кондрат даже окрикнул отца, забыв, с кем говорит. — Как могли? Куда смотрели?!
Фрол сдержался, но лицо у него стало каменным.
— Остынь. Чего горланишь?
— Как остынь?! — взвился Кондрат. — Брат родной ушёл! С девкой, которую… — он запнулся, сердце будто сжалась. — С девкой, которой… Я думал…
Он не договорил и ударил кулаком по косяку. Доски дрогнули. Боль в пальцах парень даже не почувствовал.
— Оттого и не сказали, что знаем тебя… — сказала Евдокия. — Олька выбрала Николая, и с этим надо смириться.
Кондрат резко повернулся к матери: «Смириться? Выбрала Кольку? Да она сама не понимает, что делает… Где они?». Он бросился на дорогу, быстро пошагал, будто хотел догнать их. За околицей остановился. Перед ним лежала пыльная дорога, уходящая в даль.
Он стоял долго, не двигаясь. В груди клокотало — злость, обида, одиночество. Сердце рвалось крикнуть, догнать, вернуть. А ум шептал, что теперь всё — поздно. Конец.
Он вернулся домой. На лавочке у дома сидел отец, правил косу.
— Ольга… она что… сказала хоть слово?
Фрол вздохнул.
— Сказала. Что любит Кольку. Ей мир нужен, а не… буря твоя.
Кондрат закрыл глаза. Будто это было последним ударом.
Впервые в жизни Кондрат почувствовал себя по-настоящему одиноким.
**
Путники шли долго. Казалось, дорога сама вела их, подталкивала вперёд невидимой рукой, стремилась поскорее увести от пережитой ссоры, от обидных слов, от тревог, что остались в родном доме. Утренний туман уже растаял, рассыпался по низинам белёсой дымкой, а над полями поднималось солнце — большое, тёплое, ласковое.
Николай шагал бодро. Котомка покачивалась на его плече, и вся фигура казалась готовой выдержать любые испытания.
Ольга же ступала легче, мягко, почти неслышно.
Дошли до развилки дорог. По прямой в город не пошли. Свернули в Ильиновку. Там, вроде, в церкви еще шли службы. Значит, можно было обвенчаться.
Отсюда до Ильиновки лежало вёрст шесть-семь. Но сейчас каждый шаг отдавался в ногах тяжестью, сказывалась усталость.
Но всё равно шли. Не так быстро, но двигались вперед.
Сама мысль, что, возможно, уже к вечеру они будут не просто парень и девушка, а муж и жена — грела. Поддерживала. Будоражила кровь.
Когда солнце перевалило за полдень, они увидели низкие крыши Ильиновки, серые, спрятавшиеся среди садов и ветел. Деревушка казалась сонной, тихой.
На завалинке у приземистой, крайней избы сидела старушка — маленькая, сухонькая, будто выструганная временем. Она смотрела вдаль бесцветными глазами, что-то шамкала губами.
Николай с Ольгой подошли ближе. Старушка повернула голову — медленно, внимательно.
- Кто тут? – видимо, старушка видела совсем плохо.
—Бабушка… скажите,, начал Николай,, церковь у вас где?
— Церковь? — переспросила она, будто давно не слышала этого слова. — Церковь-то стоит… да пустая теперь. Батюшка Арсений занемог, лежит без движения, третий месяц уж. Некому службу вести…
Сказала просто, но слова опустились на сердца молодых тяжёлым камнем.
— А вам она, церковь-то, зачем? — старушка прищурилась.
— Обвенчаться хотели, — ответил Николай честно.
Ольга опустила глаза. На щеках её выступил лёгкий румянец — от волнения, от дороги, от того, что слово «обвенчаться» рядом с их именами звучало непривычно и свято.
— Никто вас здесь не обвенчает, — вздохнула старушка. — Но вы присаживайтесь, отдыхайте. Дорога-то у вас длинная была?
Путники с удовольствием опустились на лавку. Ольга тихо выдохнула — дорога и переживания сделали своё.
Старушка была рада поговорить.