Я остолбенела. Как она могла знать? Я никому не рассказывала. Давным-давно, еще до замужества, в конце семидесятых, я окончила курсы лечебной физкультуры и даже немного изучала восточные практики — йогу. Это было модно в узких кругах интеллигенции. Потом жизнь, замужество, ребенок, работа… все это забылось, зарылось под слоем быта и разочарований.
— Йога, — произнесла Анна. — Практика баланса. Равновесия тела и духа. Именно то, что нужно сейчас тебе. И что может стать твоим мостом в новый мир. Почему бы не вести практику здесь?
Идея ударила в голову, как молния. Проводить занятия йогой. Здесь, под стеклянным куполом, среди волшебных, исцеляющих растений. Для таких же сломленных, уставших, потерянных женщин, как я. Это было безумием. И гениальностью.
— Но… кто придет? Это же далеко, секретно…
— Те, кому нужно. Сарафанное радио работает и в мире людей, и в мире… таких мест, как наше. Через Веру. Через Северьянова — у него связи с людьми, которые ищут не просто фитнес, а исцеление. Ты можешь начать с малого. С маленьких групп. За пожертвования. Не для обогащения. Для выживания. Чтобы накопить на адвоката, на первый взнос за жилье. Йога поможет тебе восстановить душевное равновесие, а энергия твоих учениц, их стремление к покою и гармонии… это будет лучшей подкормкой для Сада. Лучшим лекарством. Это будет замкнутый круг добра.
Мысль о том, чтобы привести сюда чужих людей, сначала повергла меня в ужас. Но чем больше я об этом думала, тем больше смысла в этом находила. Сад уже принял строителей. Он принял Веру. Он мог принять и других, если их намерения будут чистыми. А йога… это ведь не просто гимнастика. Это работа с вниманием, с дыханием, с внутренним состоянием. Именно то, что я практиковала, собирая дары. Это могло сработать.
— Но я же все забыла! Прошло сорок лет!
— Тело помнит, — уверенно сказала Анна. — А душа… душе это сейчас нужнее всего. Ты будешь учить не сложным асанам, а простому умению слушать свое тело, дышать, отпускать напряжение. Тому, что сама сейчас отчаянно ищешь. И Сад будет помогать. Его атмосфера, ароматы, сама энергия места будут твоими со-учителями.
Решение созревало во мне, как почка на поврежденной ветке. Это был путь. Трудный, рискованный, но путь. Я посмотрела на «Любовивик». Мне нужно было его спасти. Чтобы спасти себя.
— Хорошо, — сказала я. — Я попробую.
Первым делом я отправилась к Вере. Она, узнав о ситуации, не удивилась. Ее теплые, умные глаза наполнились сочувствием и решимостью.
— Я знаю несколько человек, — сказала она. — Женщин. У каждой своя боль: у кого-то выгорание, у кого-то депрессия после потери, у кой-то просто пустота. Они ищут не клуб, а прибежище. Я поговорю с ними. Дискретность гарантирую.
Потом я поехала к Аркадию Северьяновичу. Он выслушал мой, еще неуверенный, план, поправил пенсне.
— Йога в оазисе… Интересно. Рискованно. Но имеет право на существование. Я могу обеспечить некоторую логистику — доставку тех, кому сложно добраться. И, разумеется, продолжу финансово поддерживать содержание купола. Но, Лидия, помните: это ваш путь. Ваша ответственность. Сад будет судить.
Я понимала. Я вспомнила все, что могла, из своего далекого прошлого. Купила самые простые, хлопковые коврики в спортивном магазине (на тайные деньги), подготовила место под куполом — расчистила площадку, постелила циновки. Анна помогла создать «настройку»: поставила в уголку курильницу, где тлели смеси сушеных трав для релаксации, расставила свечи в безопасных фонарях.
Первое занятие было назначено на раннее утро, в субботу. Я не спала всю ночь. Меня трясло от страха. Я боялась, что не смогу, что буду выглядеть смешно, что Сад отвергнет чужаков, что никто не приедет. Приехали. Пятеро женщин. Разного возраста, от сорока до шестидесяти с лишним. У всех были усталые, настороженные лица. Вера привезла их на своем минивэне. Они вошли под купол и замерли, как когда-то замерли строители. Но их реакция была иной. Не изумление инженеров, а тихий, глубокий вздох облегчения. Как будто они, сами не зная того, шли сюда долго-долго и наконец дошли.
— Здравствуйте, — сказала я, и голос мой, к моему удивлению, звучал спокойно. — Меня зовут Лидия. Мы здесь не для спортивных рекордов. Мы здесь, чтобы найти тишину внутри себя. Чтобы научиться дышать. Чтобы просто… быть.
Мы начали с простейшего. С осознания своего тела, сидя на ковриках. С наблюдения за дыханием. Я говорила медленно, тихо, в такт шелесту листьев и тихому перезвону «Отголоска», который, почуяв общую, спокойную концентрацию, едва слышно откликнулся. Потом — простые, плавные движения, растяжки. Я смотрела на этих женщин и видела, как с их лиц понемногу сходит маска ежедневного напряжения. Как дыхание выравнивается. Как глаза, бегающие вначале по сторонам, останавливаются, становятся глубже. Мы закончили шавасаной — позой полного расслабления, лежа на спине. Я накрыла их легкими пледами (опять же, купленными на тайные деньги), и они лежали с закрытыми глазами под стеклянным куполом, сквозь который лился мягкий утренний свет. Воздух был напоен ароматом «Любовивика» и трав из курильницы.
И тогда я почувствовала это. Не только покой в комнате. Я почувствовала, как что-то нежное и теплое, словно легкий ветерок, наполненный благодарностью, потекло от этих лежащих тел к растениям. И растения… отозвались. Краешек коричневой каймы на «Любовивике» будто замер, перестал расползаться. Один из поникших колокольчиков «Отголоска» дрогнул и издал едва слышный, чистый звук. Сад пил. Пи не яд моей боли, а чистую, пусть и слабую, энергию поиска покоя. Он начал исцеляться.
Когда женщины уезжали, они молча обнимали меня. В их глазах была не просто благодарность за занятие, а что-то большее — словно они нашли источник в пустыне. Они оставили пожертвования — кто сколько мог. Не много. Но для меня это были не деньги. Это было подтверждение, что путь выбран верно.
С этого дня все изменилось. Йога стала моим якорем, моим ремеслом и моей терапией. Занятия проходили три раза в неделю. Группа была маленькой, закрытой, по рекомендации. Деньги копились медленно, но верно. Я откладывала каждую копейку, мечтая о сумме, которой хватило бы на адвоката и на первый месяц аренды хоть какого-нибудь жилья.
Дома я стала призраком. Я почти не разговаривала с Витей. Готовила, убирала, но делала это автоматически, мысленно находясь в своем Саду, планируя следующие занятия, придумывая новые, простые последовательности для снятия напряжения с плеч, с шеи, для успокоения ума. Моя отрешенность, подкрепленная внутренней уверенностью, сводила его с ума. Он чувствовал, что теряет власть окончательно, но не понимал, как это происходит. Он пытался затевать ссоры, но я просто выходила из комнаты. Он проверял мои вещи, но находил только старые спортивные штаны и коврик. Запах трав с моего тела теперь был постоянным, и он, скрипя зубами, называл меня «ведьмой». Но тронуть боялся. Что-то удерживало его. Может, тот самый холодный, непробиваемый покой, который я теперь излучала. А может, Сад, незримо защищавший свою Хранительницу.
Сад под куполом оживал с каждой новой практикой. Растения не просто восстановились — они стали еще прекраснее. Они будто научились взаимодействовать с групповой энергией покоя и сосредоточенности. Цветение стало еще обильнее, ароматы — еще глубже и тоньше. Даже Анна признавала, что такого расцвета она не видела давно. Моя личная практика, которую я теперь вела каждое утро для себя, стала моим спасением. Через тело я училась выводить из себя застрявшие годами страх и боль. Через дыхание — наполняться тишиной Сада. Я становилась сильнее не только духом, но и физически. Старая боль в спине отступала, плечи расправлялись.
Однажды, после особенно глубокой медитации, я нашла у корней своего «домашнего» растения, того самого первого ростка, который теперь был пышным кустом с серебристыми листьями, маленький, сверкающий предмет. Это был не обломок. Это был крошечный, идеальной формы кристалл цвета морской волны. Он был теплым и пульсировал в такт моему сердцебиению. Я отнесла его Анне.
— Камень-сердцевик, — сказала она с благоговением. — Сад дает тебе знак высшего доверия. Ты нашла способ не только брать, но и давать, превращая боль других в целительный свет для него. Теперь ты не просто Хранительница. Ты — Целительница. Но помни: с увеличением силы растет и ответственность. Твой выбор скоро станет окончательным. Ты не сможешь вечно балансировать на грани.
Я знала, что она права. Мое положение было шатким. Но теперь у меня был план. Была растущая уверенность. И было место, куда я могла уйти не в никуда, а в свое будущее. Развод и отдельная жизнь перестали казаться несбыточной фантазией. Они стали вопросом времени, расчета и накопления той самой, хрупкой, но реальной финансовой опоры. А пока я дышала, учила других дышать и наблюдала, как под моими руками и под стеклянным небом распускаются цветы, способные пережить любую зиму. Даже зиму в человеческой душе.
***
Накопление шло медленнее, чем хотелось, но неумолимо, как рост корней у старого дуба. Пожертвования от моих немногочисленных учениц, редкие, но щедрые «гонорары» от Аркадия Северьяновича за особенно удачные партии спор или образцы эфирных масел (он находил им применение в своих эксклюзивных парфюмерных композициях), и даже небольшие деньги, которые я начала получать, тайно продавая Геннадию Фаддеевичу особо сильные настои «Мечта-травы» для людей с тяжелыми нарушениями сна — все это складывалось в старую металлическую шкатулку, спрятанную в дупле «Дерева-сердца». Я не считала это богатством. Это был мой фонд освобождения.
Домашняя холодная война достигла пика. Витя, окончательно сбитый с толку моим необъяснимым спокойствием и физическим преображением (я похудела, осанка выпрямилась, взгляд стал прямым), изобретал новые способы меня задеть. Он начал придираться к самой йоге.
— Опять на свои коврики? — бросал он в спину, когда я собиралась уходить. — Бабы старые, жиры сгоняете, а потом по сплетничаете. Пользы ноль.
Однажды он «случайно» пролил чашку с кофе на мой лучший, хлопковый коврик, который я брала с собой на занятия. Я молча отстирала его. Другой раз спрятал ключи от квартиры, и я опоздала на утреннюю практику. Я стала оставлять запасные у Анны. Его злость, не находя выхода, разъедала его самого. Он начал пить чаще, приходил поздно, от него пахло перегаром и безнадежностью. Я почти не видела его трезвым, и это было облегчением.
Перелом наступил весной, когда снег в Саду под куполом давно растаял, а снаружи только-только показалась первая травка. На одно из занятий пришла новая женщина, приведенная Верой. Ее звали Ирина, и у нее был десятилетний сын, Максим. Мальчик был не с ней — он лежал в детской больнице с редким, изматывающим аутоиммунным заболеванием. Ирина, изможденная, с тенью отчаяния в глазах, пришла не за гибкостью тела, а за глотком воздуха, за минутой, когда можно не думать о капельницах, анализах и страшных прогнозах. После занятия, когда другие разъехались, она не уходила, сидела на скамье, смотря в пустоту, и слезы катились по ее щекам молча, без рыданий.
Я подсела к ней, не говоря ни слова, просто положив руку на ее плечо. И тогда она заговорила. О бесконечных больничных коридорах, о боли сына, которую нельзя разделить, о своем чувстве беспомощности. И она сказала фразу, которая врезалась мне в сердце как нож: «Иногда мне кажется, что он просто устал бороться. Что в нем гаснет какой-то внутренний светильник».
«Внутренний светильник». Эти слова отозвались во мне чем-то глубинным. Я вспомнила, как Сад питался светом моих воспоминаний. Вспомнила «Любовивик», который расцветал от теплых чувств. И подумала: а если? Если не только подкармливать растения светом, но и взять у них что-то, что может этот свет… передать? Не вылечить болезнь — я не была наивна. Но maybe поддержать тот самый «светильник». Дать силы для борьбы. Подарить каплю чистого, ничем не отравленного покоя.
Я посоветовалась с Аней. Та долго молчала, раздумывая.
— Это высшая алхимия, Лида. Не просто собрать и продать. А вложить намерение. Взять силу Сада, пропустить через свое сердце, очищенное практикой, и передать дальше. Для этого нужно… — она посмотрела на мой куст с серебристыми листьями, у подножия которого лежал теплый камень-сердцевик, — нужно быть очень чистой. И делать это безвозмездно. Иначе магия превратится в колдовство, а добро — в проклятие. Ты готова?
— Я должна попробовать, — сказала я. Для меня это было не просто желанием помочь. Это был следующий, логичный шаг в моей собственной трансформации. Из существа, спасающегося бегством, я превратилась в хранительницу. Потом — в учителя. Теперь… maybe в проводника.
Мы с Аней разработали простой, но мощный ритуал. В основе был настой «Стойника» (для физической силы) и «Мечта-травы» (для покоя). Но вместо обычной воды мы использовали росу, собранную с лепестков «Любовивика» на рассвете — росу, заряженную его любящей энергией. В настой добавлялась щепотка истолченного в пыль «серебряного мха» (для защиты) и крошечная, со спичечную головку, часть теплого камня-сердцевика, который я осторожно соскребла специальным серебряным ножом. Важнее всего был процесс приготовления. Я должна была держать сосуд в руках, дышать ровно и глубоко, и думать не о болезни, а о здоровье. Представлять мальчика сильным, играющим, улыбающимся. Вкладывать в зелье не жалость, а надежду и уверенность.
Получился небольшой флакон с жидкостью цвета светлого чая, от которой исходило едва уловимое свечение и аромат, напоминающий смесь луговых трав после дождя и чего-то сладкого, детского. Я отдала его Ирине, не объясняя толком, что это, просто сказав: «Это травяной сбор, для поддержки сил. Давай по ложечке, когда ему особенно тяжело. Главное — верь, что это поможет». Я не взяла денег. Даже не за материалы. Это был дар. От Сада. Через меня.
Через неделю Ирина пришла снова. Ее глаза, еще полные усталости, уже не были пустыми.
— Лидия… я не знаю, что это было. Но после того как он начал пить этот… чай… у него появился аппетит. Он впервые за месяц попросил не манную кашу, а яблоко. И… он уснул без снотворного. Просто закрыл глаза и уснул. Врачи говорят, показатели чуть улучшились. Не dramatically, но… стабильность. Что вы дали ему?
Я не стала врать.
— Силу земли и солнца, пропущенную через веру. Не лечу. Поддерживаю.
— Это чудо, — прошептала она.
— Нет, — покачала головой я. — Это работа. Очень тонкая. И я не могу брать за это деньги. Но если вы знаете других… таких же отчаявшихся… матерей с больными детьми… вы могли бы просто рассказать им, что есть такое место. Где можно найти немного сил. Не как клиника. Как причал.
Так началось мое новое, самое важное дело. Сарафанное радио среди матерей, вымотанных болезнями детей, работало с невероятной скоростью. Ко мне под руководством Анны и при молчаливом одобрении Северьянова (он считал это «ценнейшим полем для наблюдения за синергией биоэнергетики и фитотерапии») потянулись женщины. Не для йоги. За помощью. У каждого ребенка был свой диагноз, своя боль. Я не делала одно зелье на всех. Я беседовала с матерью, стараясь понять не только симптомы, но и душевное состояние ребенка, его страхи, его маленькие радости. Потом, советуясь с Аней, подбирала основу: для кого-то — успокаивающий настой с «Мечта-травой» и лепестками «Отголоска», для кого-то — укрепляющий, с «Стойником» и каплей смолы «Дерева-сердца». В каждую бутылочку я вкладывала крошечный кусочек своего теплого камня-сердцевика — он, казалось, умножал и направлял силу. И всегда — мое безвозмездное, чистое намерение помочь.
Я не обещала исцелений. Я предлагала опору. И это работало. Не всегда мгновенно, не всегда явно. Но я получала сообщения: «Он впервые засмеялся за месяц», «Она сама села в кровати», «Анализы лучше, врачи удивлены», «Просто… он как будто поверил, что может быть лучше». Это была не магия в сказочном смысле. Это была магия внимания, заботы и передачи той самой жизненной силы, которой Сад был теперь переполнен благодаря йоге и общему настрою.
Делая зелья, я поняла, что окончательно перешла Rubicon. Я больше не могла жить в двух мирах. Каждая капля целебного настоя, которую я создавала, была каплей моего разрыва с прошлым. Я лечила детей, давая им частицу света, а сама возвращалась в дом, полный тьмы. Это стало невыносимым противоречием. Кроме того, моя шкатулка в дупле, наконец, достигла суммы, которой, как мне казалось, должно было хватить. Это были не деньги для безбедной жизни. Это были деньги на первый, самый тяжелый шаг: на хорошего, жесткого адвоката, который возьмется за дело с неутешительными, на первый взгляд, перспективами (пенсионерка, без своего жилья, против работающего мужа), и на аренду самой скромной комнаты на первые полгода.
Решение созрело в один из дней, когда я готовила особенно сложное зелье для девочки с тяжелым пороком сердца. Нужно было предельно тонко сбалансировать компоненты, чтобы поддержать, но не перегрузить. Я так глубоко погрузилась в процесс, в состояние любви и сосредоточенности, что вышла из него с абсолютной ясностью. Как только я передала флакон матери девочки, я поняла: все. Сегодня.
Я не стала ничего специально готовить. Вечером, когда Витя, нагрузившись с друзьями, вернулся и повалился на диван, я вышла к нему. Я была в своей обычной домашней одежде, но внутри чувствовала себя закованной в доспехи из тишины Сада.
— Витя, нам нужно поговорить.
Он что-то буркнул, не отрываясь от телефона.
— Я ухожу. Подаю на развод.
В комнате повисла тишина. Он медленно опустил телефон, поднял на меня мутный, недоверчивый взгляд.
— Ты чего? С дуба рухнула?
— Нет. Я просто ухожу. Жить отдельно. Наши отношения умерли много лет назад. Я не хочу больше так жить.
Он встал. Лицо начало багроветь.
— Это из-за твоих трав? Бабок этих? Они тебе голову заморочили!
— Нет. Это из-за тебя. Из-за твоих рук. Твоих слов. Твоего презрения. Я устала. Я не буду больше это терпеть.
Он шагнул ко мне, и я увидела в его глазах знакомую вспышку ярости. Но я не отпрянула. Я стояла, смотря прямо на него, и в кармане сжимала камень-сердцевик. Он был горячим, как уголек.
— Ты… ты нищая! Куда ты пойдешь? Под забор? — зарычал он.
— Это уже мои проблемы.
— А я тебя не пущу! — он взмахнул рукой, но ударить не решился. Моя непоколебимость его обезоружила. — Я… я все расскажу! Что ты колдуешь! Травы всякие! Тебя в психушку упрячут!
— Рассказывай, — спокойно сказала я. — А я расскажу про побои. Про финансовое насилие. Про то, как ты не давал денег на лекарства. У меня есть свидетель. — я соврала, но сказала это так уверенно, что он дрогнул. — И у меня есть адвокат.
Последнее слово подействовало на него, как удар хлыста. Адвокат означал деньги. Юридическую войну. Публичность. Для него, вечно боявшегося «что люди скажут», это было страшнее любой физической угрозы.
— Ты… сука… — выдохнул он, и в его глазах я увидела не только злобу, но и растерянность, и даже страх. Страх перед тем, кого он не мог контролировать.
— Я завтра уезжаю. Вещи свои заберу. Ключи оставлю здесь. Со всеми документами разберется адвокат. Процесс будет тяжелым, Витя. Но я готова. А ты подумай, хочешь ли ты, чтобы все подробности нашей жизни стали достоянием суда.
Я повернулась и ушла в свою комнату. Сердце колотилось, но не от страха. От освобождения. За дверью я услышала, как он что-то швырнул в стену и зарычал от бессилия. Но в мою комнату он не вошел.
Утром, пока он еще храпел на диване, я собрала свой нехитрый скарб в два старых чемодана: одежду, несколько книг, шкатулку с деньгами (теперь уже пустую, все было перепрятано в Саду), свой йога-коврик и флакончики с базовыми травами. Я оглядела комнату, где провела столько несчастных лет. Никакой ностальгии. Только облегчение. Я оставила ключи на кухонном столе и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Больше я сюда никогда не вернусь.
Первую ночь я провела в домике у Анны. Она встретила меня без лишних слов, просто обняла и сказала: «Наконец-то». Пестрая кошка устроилась у моих ног, громко мурлыча, словно одобряя. На следующий день, через Веру, я сняла крошечную комнату в доме пожилой учительницы на окраине города. Комната была маленькой, но светлой, с видом на старый сквер. И она была моей. Моей первой, собственной территорией за сорок лет брака. Когда я закрыла за собой дверь и поняла, что меня здесь никто не оскорбит, не ударит, не потребует отчета за каждый шаг, я разрыдалась. Но это были слезы абсолютного, всесмывающего счастья.
Развод, как я и предполагала, был долгим и грязным. Витя пытался оспорить все, требовал «компенсации» за прожитые годы, угрожал. Но мой адвокат, рекомендованный Аркадием Северьяновичем (он, к моему удивлению, взял на себя эти расходы как «инвестицию в стабильность проекта»), оказался крепким орешком. Дело тянулось месяцами, но я была спокойна. У меня было дело. У меня было призвание.
Теперь, освободившись от токсичного канала, связь с Садом стала кристально чистой и мощной. Изготовление зелий для больных детей превратилось из побочного занятия в главную миссию. Я не просто делала настои. Я проводила целые ритуалы. Иногда, с разрешения матерей и под наблюдением Анны, я приводила самых слабых, но не заразных детей прямо под купол. Они лежали на пледах, дышали целебным воздухом, слушали тихий перезвон «Отголоска», а я рядом проводила для них самые простые, сказочные медитации, представляя, как свет Сада наполняет их, согревает больные места. Результаты были поразительными. Дети, которых официальная медицина считала безнадежными или крайне тяжелыми, демонстрировали удивительную стойкость. Их организм, подкрепленный необъяснимым, но реальным ресурсом, лучше справлялся с лечением, реже возникали осложнения, быстрее шло восстановление.
Я не стала святой. Я была просто проводником. И это давало мне сил больше, чем что-либо. Каждый такой случай, каждая благодарность в глазах матери, каждый слабый, но искренний детский смех под стеклянным небом — это было топливо для моей новой жизни. Я по-прежнему вела йогу для женщин, но теперь это были не только занятия для снятия стресса, а полноценные практики восстановления после жизненных травм. Я стала тем, кем должна была стать: Хранительницей, Целительницей, женщиной, которая нашла свой источник и теперь щедро делилась его водой с теми, кто изнывал от жажды.
Однажды, уже глубокой осенью, когда за пределами купола кружил первый снег, а внутри все еще цвели розы невероятного, неземного оттенка, ко мне подошла Анна. Она выглядела… моложе. Морщины вокруг глаз стали мягче.
— Сад благодарен тебе, Лида, — сказала она. — Он видит, что ты несешь его свет в мир. И он дает тебе силу не только для других. Посмотри.
Она отвела меня к моему кусту с серебристыми листьями. За время моего проживания в новой комнате он сильно вырос, пересаженный в большой горшок. И на нем, среди бархатной листвы, висели три стручка. Они были серебристыми и полупрозрачными. Внутри мерцали, как звезды, семена.
— Это семена твоего пути, — сказала Анна. — «Путеводник». Тот, кто посадит их, найдет свою дорогу. Свою правду. Как нашла ты. Возьми их. Может, когда-нибудь… они понадобятся.
Я взяла один стручок. Он был теплым и пульсировал в ладони в такт моему сердцу. Я положила его в маленький мешочек и повесила рядом с камнем-сердцевиком на шею. Это был амулет. Напоминание. О том, что из самого маленького, забитого ростка может вырасти не просто спасение для одной души, а целый сад надежды для многих. Я вышла из-под купола в зимний вечер. Холодный ветер обжег лицо, но внутри меня горел неугасимый, теплый огонь. Я была свободна. И эта свобода была самым сильным зельем, которое я когда-либо приготовила. Для самой себя.
Продолжение следует!
Нравится рассказ? Тогда можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Первую часть, если вдруг пропустили, вы можете прочитать здесь:
Читайте и другие наши рассказы:
Пожалуйста, оставьте хотя бы пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)