Но испытания только начинались. Однажды, вернувшись с Сада особенно поздно (я засиделась, пересаживая найденный росток «Сердечника»), я застала дома необычную суету. В прихожей, на моём табурете, лежала незнакомая дорогая дублёнка. Из гостиной доносился не только голос мужа, но и высокий, визгливый, совершенно мне незнакомый женский голос его матери.
— …она совсем обнаглела! Говорю тебе, Витюша! Я в прошлый раз зашла, попросила куртку постирать, а она на меня так посмотрела! Молчит! Я тебе рожала, сыночка, не для того, чтобы какая-то… чтобы со мной так обращались!
Я замерла в прихожей, скидывая сапоги, стараясь быть как можно тише.
— Успокойся, мам. Я с ней поговорю, — раздался усталый, но подобострастный голос Вити.
— Поговоришь! Мало поговорить! Она, я вижу, деньги на что-то тратит! Зубы себе вставила, да? На какие шиши? На наши с тобой кровные! Пока мы с тобой тут горбатимся, она красавицей расхаживает! У неё, заметь, новое полотенце в ванной висит! Откуда? Воровка она! Воровка!
Меня бросило в жар. Полотенце я купила месяц назад на сдачу от продуктов, старое уже в лохмотья превратилось. Но объяснять это было бесполезно.
— Ладно, мам, ладно… выпей водички. Разберёмся.
— Я у тебя переночую! Завтра с ней и разберёмся! И квартиру обыщем! Гляди, ещё что твоё стащила, продала!
Я проскользнула в свою комнату и заперла дверь на ключ. Сердце бешено колотилось. Не от страха теперь, а от жгучей, унизительной несправедливости. Они сговорились. Они были семьёй — он и его мать. А я — чужая, подозрительная, вороватая тварь на их территории. Я подошла к своему ростку. Он уже был сантиметров пятнадцать в высоту, и на макушке наливалась тугим бутоном маленькая, странная почка, похожая на свёрнутый кулачок. Я прикоснулась к бархатистым листьям. Они были тёплыми.
— Что же теперь делать? — прошептала я, и голос дрогнул. — Их теперь двое. Она останется ночевать. Она будет здесь всегда.
Растение будто качнулось от слабого сквозняка, и в неподвижном воздухе комнаты повис слабый, едва уловимый аромат — горьковатый, как полынь, резкий, как дым, но с какой-то далёкой, обнадёживающей ноткой мёда и тёплого камня. Это был запах стойкости. Запах выживания. Я выпрямила спину. Страх ещё клубился в животе, но поверх него нарастало новое чувство — холодная, ясная решимость. У меня есть Сад. У меня есть тайна. У меня есть сила, которая только-только начала прорастать сквозь толщу отчаяния. Я не позволю им её отнять.
***
Шум в гостиной утих лишь под утро. Я не сомкнула глаз, лежа в своей комнате и прислушиваясь к каждому звуку за дверью. Свекровь осталась ночевать, заняв нашу с мужем спальню, а он устроился на диване. Утром всё началось снова: грохот посуды, недовольное ворчание, требования немедленного завтрака. Я вышла, молча приготовила яичницу, налила чай. Свекровь, Мария Ивановна, женщина крупная, с властным взглядом и вечно поджатыми губами, разглядывала меня, словно экспонат в плохой сохранности.
— Что это за вид, Лидия? Спину расправь! Ходишь, как тень неприкаянная. Люди в твои годы садами занимаются, на турники ходят, а ты в себя придти не можешь.
— Она устаёт, мама, — пробурчал Витя, не отрываясь от телевизора.
— Устаёт! А я не устаю? Я всю жизнь на ногах! Но виду не подаю. И полотенце, кстати, купила новое. В «Магните» по акции. Возьми, если нравится.
Это была не доброта, а демонстрация власти. Я молча кивнула, понимая, что отказ вызовет новый скандал. Моё молчание, моя покорность — вот что их устраивало. Но внутри что-то кристаллизовалось, становилось твёрдым и холодным. Я думала о своём ростке, о тёплом бархате его листьев. Я думала о Саде.
Вырваться удалось только через два дня, под предлогом посещения стоматолога для «коррекции» недавно вылеченных зубов. Дорога на Проселочную казалась мне теперь дорогой домой. Когда я отворила калитку, Пестрая кошка уже ждала меня, сидя на старом пне. Она громко мяукнула, что-то среднее между приветствием и упрёком за долгое отсутствие, и потёрлась о ноги, наполняя меня знакомым волнами спокойствия. Но сегодня в Саду было что-то иное. Воздух вибрировал не просто тишиной, а напряжённым, внимательным ожиданием. Я направилась к оранжерее, но кошка вдруг побежала в другую сторону, к зарослям старого сирени, и, оглянувшись, снова позвала меня.
— Куда ты? — удивилась я, но пошла за ней.
Мы углубились в чащу, где я ещё не бывала. Тропинка, едва заметная, вела вниз, к небольшой ложбине, где журчал ручей посильнее. И там, в самой глубине, частично скрытый плакучими ивами, стоял домик. Совсем маленький, бревенчатый, с резными наличниками, почерневшими от времени, но неразрушенными. Крыша была покрытием мхом, а из каменной трубы вился тонкий, прозрачный дымок, растворяющийся в листве. У меня перехватило дыхание. Кто-то здесь жил. Пестрая кошка гордо подошла к низкой, дубовой двери и поцарапала её.
Дверь отворилась беззвучно. На пороге стояла женщина. Пожилая, на вид — моих лет, около семидесяти. Но в этой старости не было ни дряхлости, ни сломленности. Она была прямой, как молодое деревце, одета в простую льняную рубаху и длинную юбку цвета земли. Волосы, седые как лунный свет, были заплетены в тугую, длинную косу. Лицо покрыто морщинами, но это были морщины не увядания, а словно бы вырезанные ветром и солнцем в крепком дереве — вокруг глаз, от улыбки. А глаза… глаза были поразительными. Не старческими, не мутными. Они были цвета светлой весенней листвы, прозрачно-зелёными, и смотрели с такой глубиной и знанием, что мне стало не по себе. В них можно было утонуть. В них отражались века.
— Заходи, Лидия, не стой на пороге, — сказала она. Голос был низким, мелодичным, в нём слышался шорох листьев и журчание ручья. — Я тебя ждала. Долго ждала.
Я, заворожённая, переступила порог. Внутри было чисто, просто и удивительно уютно. Пахло сушёными травами, древесной смолой и печёным хлебом. В печурке тлели поленья. На столе стоял глиняный кувшин с полевыми цветами. Кошка запрыгнула на лавку и устроилась там, как хозяйка.
— Как вы… знаете меня? — выдохнула я.
— Сад знает. А я — его Смотрительница. Можешь звать меня просто Аней. Анна Гребенщикова. Да-да, — она уловила моё изумление, — из тех самых Гребенщиковых. Только моя ветка… задержалась здесь подольше.
Она указала мне на скамью, сама села напротив, достала из печи чугунок с травяным чаем и налила в две грубые чашки. Напиток был ароматным, согревающим, и с первым глотком остатки страха и скованности покинули меня.
— Ты уже начала читать Летопись. Вижу, ножницы наши в дело пошли, — кивнула она на мою сумку. — Но книга — это буквы. А Сад — живой. Ему нужны не только умелые руки. Ему нужна душа.
— Я стараюсь, — тихо сказала я. — Я разговариваю с ними, ухаживаю…
— Это хорошо. Но недостаточно. Ты кормишь их водой, рыхлишь землю. А чем ты кормишь их суть? Их магию?
Я растерянно посмотрела на неё.
— Я не понимаю.
— Сад этот, Лида, особенный. Он растёт на грани миров. На тонкой плёнке между болью и радостью, отчаянием и надеждой. Он питается не только солнцем и водой из ручья. Его истинная пища — человеческие чувства. Сильные, яркие, чистые чувства. Боль и скорбь он впитывает, как губка — они для него как дождь для почвы, необходимый, но не дающий роста. А чтобы цвести, чтобы давать силу и плоды, ему нужен свет. Свет твоих радостных воспоминаний, твоей любви, твоих маленьких побед. Ты должна подкармливать его этим светом.
Мне стало не по себе. Вспоминать радостное? Казалось, за последние годы вся радость во мне была методично вытравлена, как сорняк.
— У меня… почти не осталось таких воспоминаний. Только серая мука.
— Они есть, — мягко, но настойчиво сказала Анна. — Они зарыты глубоко, под слоями страха и обиды. Но они есть. И Сад поможет тебе их откопать. Смотри.
Она подвела меня к маленькому окошку, из которого был виден кусочек Сада — заросли незнакомого мне кустарника с листьями, отливающими перламутром.
— Это «Отголосок». Он цветёт только от звуков искреннего смеха. А вон тот, с листьями как бархатные сердца — «Любвивик». Он вянет, если к нему прикоснётся рука, полная злобы. Ты должна вспомнить что-то хорошее, очень хорошее, и, ухаживая за ними, думать только об этом. Поделись с ними. Это и есть работа Хранительницы. Самая сложная.
В тот день я не стала работать. Я сидела с Аней в её домике, и мы пили чай. Она рассказывала мне о Саде. История была ошеломляющей. Сад был посажен первым Гребенщиковым — алхимиком и травником — три столетия назад на месте природного «разлома», где тонкость мировой плёнки была минимальна. Он должен был стать мостом, источником силы для рода. Но сила эта зависела от душевного состояния того, кто за ним ухаживает. Анна… оказалась пра-пра-пра (я потеряла счёт) бабушкой. Она стала Смотрительницей в молодости, и Сад, питаясь её жизненной силой и эмоциями, даровал ей невероятное долголетие. Но не вечную молодость. Она старела, но очень, очень медленно. Её жизнь была неразрывно связана с этим местом. Она была его душой, а он — её телом.
— Почему же вы… почему вы не ушли? Не стали показывать это чудо миру? — спросила я.
— Мир, — она усмехнулась, и в её зелёных глазах мелькнула грусть, — мир хочет либо сорвать цветок, чтобы он завял у него в вазе, либо вытоптать грядку, чтобы построить на ней что-то «полезное». Сад может открыться только тому, кто отчаянно в нём нуждается и кто готов не брать, а отдавать. Ты пришла, потому что у тебя не было другого выхода. И у меня когда-то не было.
Она рассказала, что видела меня с первого дня, наблюдала, как я блуждаю, как осторожно прикасаюсь к растениям. Видела мою боль, как чёрный, тяжёлый пласт вокруг меня. И ждала, когда я найду в себе силы не просто бежать сюда, а начать что-то отдавать.
— Мой муж… его мать… — начала я, и слова потекли сами, горьким потоком. Я рассказала всё. Про зубы, про побои, про унижения, про проданные серьги, про свекровь, которая теперь поселилась в доме. Анна слушала, не перебивая, её лицо было спокойным, но в глазах бушевали бури.
— Они высасывают из тебя жизнь, — тихо сказала она, когда я закончила. — А ты, вместо того чтобы защищаться, начала высасывать её сама из себя, пытаясь стать невидимкой. Ты кормишь свою боль, а не Сад. Пора менять рацион.
Она вручила мне маленькую, гладкую, тёплую на ощупь гальку с дыркой посередине.
— Камень-сердечник. Носи его на шее. Когда чувствуешь приступ страха или злобы, сожми его в ладони и попробуй, как самое трудное в мире упражнение, вспомнить один хороший миг. Самый простой. Первый цветок, увиденный в детстве. Вкус первой клубники. Лучи солнца на полу. Сад через этот камень будет тянуть из тебя эту крохотную каплю света. Это будет трудно. Как поднимать тяжесть на сломанных руках. Но ты должна научиться.
Возвращаясь домой, я сжимала в кармане камень-сердечник. В голове была каша. Триста лет. Волшебный Сад. Кормить растения воспоминаниями. Это было слишком. Но дома меня ждала суровая реальность. Свекровь объявила, что остаётся на неделю, «пока Витя не наведёт порядок в семье». Под «порядком» подразумевалось моё полное и безоговорочное подчинение. Вечером, когда я мыла пол в прихожей (Мария Ивановна «случайно» опрокинула банку с солёными огурцами), а они вдвоём смотрели телевизор и обсуждали, какую машину ей купить Витя на премию, волна такой чёрной, удушающей ненависти подкатила к горлу, что я задрожала. Рука сама полезла в карман и сжала камень. Он был тёплым.
«Вспомни хорошее», — пронеслось в голове голосом Анны.
«Какого чёрта! — кричало внутри. — Какое тут может быть хорошее!»
Но я заставила себя. Сквозь туман унижения я попыталась выудить хоть что-то. И вдруг, неожиданно, всплыло. Не из детства. Совсем недавнее. Сегодняшнее. Зелёные, глубокие глаза Анны, полные понимания. Тёплый чай в грубой чашке. Мурлыканье Пестрой кошки на лавке. Чувство, что меня не осуждают. Что меня видят. Это была крошечная искра тепла в ледяной пустоте. Я сосредоточилась на ней, вцепившись в это чувство, как утопающий в соломинку. И странное дело — камень в ладони будто стал чуть теплее, а комок ненависти в горле уменьшился, не исчез, но отступил, дал передышку.
На следующий день я снова пришла в Сад, но с другим настроением. Это было не бегство, а работа. Анна ждала меня у «Любвивика».
— Ну что, попробуем? Выбери память. Не обязательно большую. Но яркую. И, поливая его, думай только о ней.
Я выбрала воспоминание о том, как в шестнадцать лет я впервые влюбилась. Не в Витю, а в соседского мальчика, который играл на гитаре. Мы ни разу не поцеловались, просто сидели на лавочке и смотрели на звёзды, и мне казалось, что мир полон музыки и тайны. Воспоминание было тусклым, далёким, но всё ещё тёплым. Я поливала «Любвивик», стараясь воскресить в себе то давнее чувство лёгкого головокружения и сладкой тревоги. Сначала ничего не происходило. Потом мне показалось, что бархатные листья стали чуть ярче, а один маленький бутончик, висевший до этого поникшим, будто приподнял голову. Анна одобрительно кивнула.
— Видишь? Он принял. Это капля, но с неё всё начинается. Теперь твоя очередь.
— Моя очередь?
— Сад даёт взамен. Ты кормишь его светом — он будет менять твою реальность. Не магией превращений, нет. Он будет менять тебя. Твоё восприятие, твою удачу, твои поступки. И через тебя — мир вокруг. Но помни: изменения будут соответствовать качеству твоей «подкормки». Если ты, скрипя зубами, вспоминаешь радость, то и помощь будет едва заметной. Если отдаёшь щедро, от чистого сердца, даже если это тяжело, — отдача будет сильнее. Это закон равновесия.
В следующие дни я погрузилась в эту странную, душевную работу. Это была самая трудная задача в моей жизни. Выкапывать из-под груд пепла прошедших лет ещё тлеющие угольки счастья. Первая пятерка в школе. Запах маминых пирогов. Поездка на море в юности, когда вода казалась невероятно синей. Каждое такое воспоминание давалось с боем, сопровождалось контрастной волной горя от того, что всё это прошло, уничтожено. Но я упорствовала. Я «кормила» «Отголосок» смехом моего маленького сына (о, как давно это было, и как больно вспоминать теперь, когда он вырос и забыл меня). Я шептала «Стойнику» о том, как в двадцать лет я выиграла заводской конкурс по плаванию. С каждым разом вспоминать становилось чуть легче. Как будто в душе расчищалась заваленная камнями тропинка к свету.
А Сад начал отвечать. Сначала незаметно. Однажды, когда свекровь устроила очередной разнос из-за «недосолённого супа», я, вместо того чтобы замкнуться в привычном оцепенении, вдруг ясно увидела в её глазах не просто злобу, а глубокий, животный страх старости и одиночества. Это понимание не оправдало её, но сняло с меня часть жгучего чувства вины. Я просто молча убрала со стола. И странное дело — она не стала кричать дальше, а заворчала себе под нос и ушла смотреть телевизор.
Потом случилось другое. Муж, роясь в моей сумке в поисках зажигалки (он делал это всегда, не спрашивая), наткнулся на мешочек с высушенной «Мечта-травой».
— Что это за бурьян? — брезгливо сморщился он.
— Травяной сбор, от бессонницы, — честно ответила я, сердце ёкнув.
— Выбрось эту дрянь! Ты ещё отравишься! — рявкнул он и швырнул мешочек в мусорное ведро.
Но вечером он, как назло, мучился от головной боли и не мог уснуть. Я, набравшись смелости, предложила: «Может, попробовать тот сбор? Одна травница проверенная советовала». Он долго ругался, но боль взяла своё. Я заварила слабый настой. Он выпил, бурча, и через полчаса уснул богатырским сном, а наутро проснулся без боли. С тех пор он перестал рыться в моих травах, лишь ворчал: «Колдунья деревенская».
Это были мелочи. Но для моей жизни, похожей на каторгу, они были как глотки воздуха. Я стала спать лучше, благодаря своему настою и спокойствию, которое дарил Сад. Лицо, вечно поджатое от напряжения, чуть разгладилось. У меня даже появились силы иногда возразить, но не вызывающе, а тихо и твёрдо. «Нет, Витя, я не поеду сейчас к маме, у меня своё дело». И он, к моему удивлению, лишь хмурился, но не орал.
Однажды Анна привела меня к дереву, которого я раньше не замечала. Оно было невысоким, с тёмной, почти чёрной корой и серебристыми листьями в форме слезинок.
— Это «Плакун-дерево». Оно впитывает в себя слезы, печаль, обиды. Ему не нужно светлых воспоминаний. Ему нужно, чтобы ты выплакала в его корни всё накопленное горе. Это тоже часть питания. Боли здесь — место. Но не в тебе. В нём.
И я плакала. Впервые за многие годы — не тихо в подушку, а навзрыд, прижавшись лицом к шершавой коре. Я выплакивала боль от побоев, унижение от оскорблений, тоску по несбывшемуся, страх будущего. Дерево стояло безмолвно, его листья чуть шелестели, будто утешая. И после каждого такого «сеанса» я чувствовала себя не опустошённой, а… очищенной. Как будто из души вынесли тяжёлый, гнилой груз. Освободившееся место понемногу начинало заполняться чем-то новым — не радостью ещё, но возможностью для неё.
Я стала замечать, что мой домашний росток, тот самый первый, реагирует на моё состояние. В дни, когда мне удавалось «подкормить» Сад светлым воспоминанием, он будто тянулся к солнцу энергичнее. А в день после моих слёз под «Плакун-деревом» он сбросил один старый лист, но выпустил два новых, более ярких и крепких.
Так я жила на два мира. В одном — была забитая, молчаливая тёща и жена, на которой вымещали все жизненные неудачи. В другом — ученица и Хранительница волшебного Сада, которая училась самому трудному искусству на свете — искусству снова чувствовать радость. Мост между этими мирами был хрупким, и держался он на зыбкой почве моих воспоминаний и тихой, но растущей силе, которую Сад начинал мне возвращать. Я ещё не знала, к чему это приведёт. Но я впервые за долгие годы перестала просто ждать конца. Я стала ждать перемен.
***
Осень в Саду была феерией, которую не в силах описать ни один художник. Деревья вспыхивали не просто желтым и красным, а цветами, которых не существует в обычном мире: медной яростью, алым шепотом, багряным смехом. Воздух, густой и прохладный, пропитался дымком увядания и сладковатым запахом перезрелых, упавших яблок. Я приходила чаще, почти каждый день, будто мое физическое тело стремилось слиться с этим местом, впитать его силу перед грядущей зимой — не только климатической, но и зимой в моей душе и в моем доме. Работа с Аней стала глубже. Она учила меня не просто вспоминать, а проживать заново те светлые моменты, отдавая их эмоциональную суть растению не как сухую дань, а как живой, теплый дар.
— Не думай о том, что это было давно, — наставляла она, наблюдая, как я поливаю «Любовивик», стараясь воскресить память о первом поцелуе с мужем, еще нежном и робком. — Закрой глаза. Почувствуй тот ветерок на коже. Услышь те самые слова. Улови тот запах — его одеколона и сирени за окном. Стань той девушкой. И тогда, когда чувство забьется в тебе по-настоящему, отдай его.
Это было невероятно трудно. Между той девушкой и мной стояла стена из лет унижений, пренебрежения, страха. Первый поцелуй казался не началом любви, а началом ловушки. Но я упрямо пробивалась сквозь наслоения боли, как росток сквозь асфальт. И иногда, на долю секунды, удавалось. Тогда сердце сжималось не от горя, а от забытого чувства нежности, и по лицу катилась слеза — не горькая, а очищающая. И «Любовивик» в ответ будто светился изнутри, его бархатные листья расправлялись, а бутоны наливались розовым румянцем.
Пестрая кошка стала моим личным «барометром». Если я приходила в Сад с особенно темной, сжатой в комок душой, она не подходила, а лишь наблюдала с ветки, холодным, оценивающим взглядом. Если же мне удавалось впустить свет хотя бы на пути сюда, она терлась о ноги, мурлыкала и вела меня к тем растениям, которые больше всего нуждались именно в таком «корме». Сад через нее подсказывал.
Взамен происходили едва уловимые, но важные сдвиги в моей реальности. Однажды, в универсаме, на мою скудную пенсию вдруг оказалась огромная, в половину чека, скидка по какой-то давно забытой акции. Кассирша только развела руками: «Система так решила». Другой раз, когда я шла с тяжелыми сумками, у меня прямо на улице разорвался старый, потертый ботинок. Я готова была расплакаться от унижения, но к остановке как по заказу подъехал редкий в нашем районе таксист, старичок, который молча довез меня до дома за символические деньги, сказав на прощание: «Не горюй, мать, всякое бывает». Это была не удача в лотерее. Это была ткань реальности, чуть-чуть подстраивающаяся под меня, смягчающая острые углы. Но я понимала — это лишь мелкие подачки. Основная битва была еще впереди.
Зима наступила резко, с колючим ветром и мокрым снегом, превращающимся в слякоть. Сад погрузился в торжественную, глубокую спячку. Деревья стояли черными, графитными силуэтами на фоне серого неба, только хвойные да вечнозеленый плющ напоминали о жизни. Анна объяснила, что зимой Сад питается в основном тишиной и покоем, а активная «подкормка» эмоциями почти бесполезна — растения уснули. Но приходить все равно нужно, просто быть рядом, дышать с ним в унисон. Ее домик стал нашим зимним штабом. Мы пили травяные чаи из летних запасов, и она рассказывала мне истории Сада — смешные и печальные, о прежних Хранителях, о том, как Сад спасал одних и отвергал других. Я чувствовала, как крепнет наша связь — не только ученицы и наставницы, но двух женщин, понимающих друг друга без слов.
Но чем сильнее и увереннее я становилась в Саду, тем более хрупкой и уязвимой чувствовала себя дома. Моя тихая, но растущая внутренняя стойкость начала раздражать мужа. Он, привыкший к моей покорности, смутно ощущал перемену, но не мог понять ее источник. Это выливалось в придирки, вспышки немотивированной злости. Свекровь, к счастью, съехала обратно к себе, но ее ядовитое влияние витало в воздухе — Витя теперь постоянно ворчал, что мать «надрывается одна», а я «сижу на шее».
И случилось то, чего я боялась, но в глубине души ждала как неизбежную проверку. Вечером, за ужином, он в очередной раз завел разговор о деньгах.
— Премию в этом месяце урезали, — мрачно сказал он, разминая вилкой картошку. — Маме надо помочь, у нее трубы промерзли, сантехника дурит. Найми кого-то надо. Ты там со своей пенсии отложила хоть что-то?
— Витя, моя пенсия уходит на продукты и коммуналку, ты же знаешь, — тихо ответила я. — Я уже экономлю на всем.
— Экономишь? — он фыркнул. — А кто новые колготки купил? Я вчера в шкафу видел.
Я вздрогнула. Это были не новые колготки. Это были старые, прошлогодние, самые плотные, которые я достала из дальнего угла в преддверии холодов. Они даже в прошлом году были не первой свежести.
— Витя, они старые. Прошлогодние.
— Выглядит как новые! — он повысил голос. — Значит, деньги есть! А мама мерзнет! Ты эгоистка!
Я почувствовала, как по спине побежали мурашки. Но внутри, в том самом новом, твердом месте, которое выросло благодаря Саду, вспыхнула искра.
— Я не эгоистка, — сказала я, все так же тихо, но не опуская глаз в тарелку. — Я просто констатирую факт. Это старые колготки. И у меня нет лишних денег.
Он медленно положил вилку. Его лицо начало багроветь.
— Ты… ты мне пререкаешься? — он произнес слова с ледяной ясностью.
— Я говорю правду.
Это было все, что я сказала. Но этого хватило.
Продолжение здесь:
Нравится рассказ? Тогда можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Первую часть, если вдруг пропустили, вы можете прочитать здесь:
Читайте и другие наши рассказы:
Пожалуйста, оставьте хотя бы пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)