— Ты знаешь, как пахнет ложь? Не та, что в политике или рекламе. А бытовая, домашняя. От неё пахнет пережаренными котлетами и чужими духами.
Я сидел на кухне и слушал, как третий день подряд жужжит микроволновка. Сын, Максим, тыкал в кнопки.
— Пап, ну что это за ужин? «Стандарт мясной». Это же пластик.
— Разогрей и ешь. Мама задерживается.
Дверь щёлкнула. Вошла Катя. Щёки розовые, глаза блестят, хотя сама делает вид, что валится с ног.
— Ой, извините, девочки, затянули разговоры… — вешает куртку, не глядя на нас.
— С кем из девочек? — спрашиваю я. Голос у меня почему-то спокойный, ровный.
— С Ленкой и… Таней, — она отводит взгляд, копается в сумке. — А что?
— Лена сегодня звонила. Спрашивала, как твой грипп. Говорила, что со среды не виделась.
Тишина. Только микроволновка оглушительно дзынькает. Катя замирает. Потом резко выдыхает:
— Ну, не только с Леной… Зачем ты меня как школьницу допрашиваешь? У меня, в конце концов, может быть своя жизнь!
Она хлопает дверью спальни. Максим смотрит на меня, жуёт свой «стандарт мясной».
— Пап, а мама чего?
— Взрослые дела, — говорю я. И сам себе не верю.
А начиналось-то всё смешно. С «девичников». Катя стала возвращаться с них какая-то… довольная. Не просто отдохнувшая, а будто после отпуска на море. Однажды я заметил размазанную тушь. Спросил:
— Что, плакали от счастья?
Она смутилась, вытерла лицо рукой:
— Дура, смеялись до слёз. У Анютки такие анекдоты!
Потом в её ленте стали всплывать цитаты. «Счастье там, где тебя понимают». «Иногда нужно рискнуть». Я показал ей:
— Это что, крик души?
Она фыркнула:
— Просто понравились фразочки. Ты что, у меня теперь и в соцсетях цензуру устроишь?
Но телефон… Телефон стал её третьей рукой. Она спала с ним. Мыла посуду, положив на край раковины. Постоянно что-то проверяла, и лицо её в эти секунды было другим — озарённым, тайным.
— Пап, — как-то вечером говорит мне Максим. — А мама точно к подругам ходит?
— А куда ещё?
— Не знаю. Она в прошлый раз пахла как-то… не так. Не своими духами. И губы стирала, когда возвращалась.
Меня будто стукнули по темени. Дети ведь чувствуют ложь кожей. Моя десятилетняя Соня перестала просить маму помочь с уроками. Говорила:
— Мама устала, она на «девичнике».
Однажды я не выдержал. Когда Катя снова натягивала куртку, сказал:
— Возьми меня с собой. Соскучился по вашей Анне. Купим вина, посидим.
Она резко обернулась. В глазах — чистейший, животный испуг.
— Ты с ума сошёл?! Мы будем о женском болтать! Обо всём! О твоей зарплате, о том, что ты носки не убираешь! Тебе это надо?
— Ну, а почему нет? Послушаю критику.
— Нет! — она почти крикнула. — Нельзя мне что ли, своей тусовки иметь?!
Дверь захлопнулась. Соня, сидевшая за учебниками, подняла на меня глаза:
— Папа, мама сейчас злая была.
— Она устала, рыбка.
— Она давно усталая, — тихо сказала дочь. — И грустная. Только когда уходит — не грустная.
Потом был тот самый старый телефон. Nokia, «пуля». Он валялся в ящике с зарядкой, которую я искал. Я включил его. Пароля не было.
Не было там любовных писем. Никакой поэзии. Только деловая переписка с подругой.
Катя (19:45): Прикрой, если что. Сказала, что у тебя.
Анна (19:47): Опять? Кать, я уже как глиняный голубь в тире. Мне неудобно.
Катя (19:48): Последний раз! Клянусь.
Анна (19:50): Ладно. Только чтоб в последний.
Я перечитал эти три сообщения раз десять. В них не было ни капли страсти. Только холодный, отлаженный механизм обмана. Меня предавали по графику, как вывоз мусора.
А потом была пятница. Катя красила губы перед зеркалом в прихожей. Ярко-красной помадой, которую я ей дарил на годовщину.
— На «девичник»? — спросил я, стоя в дверном проёме.
— Ага, — она не обернулась. — У Анны домашнее вино новое. Попробуем.
— А можно тебя отвезти? Я как раз мимо.
— Что ты ко мне привязался?! — она резко швырнула помаду в сумку. — Я не ребёнок! Доберусь сама!
Через пять минут я был в такси.
— За той красной, — сказал я водителю. — Не теряйте.
Мужик глянул в зеркало, хмыкнул:
— Понял вас. Молчу.
Мы ехали двадцать минут. Не в спальный район, где жила Анна. Мы въехали в промзону, в лабиринт гаражей и старых цехов. Её машина остановилась у кирпичного сарая с выцветшей вывеской «Ремонт часов». Она вышла, оглянулась и скрылась внутри.
Я заплатил, вышел. Ноги были ватными. Я подошёл к двери. И услышал.
Её смех. Тот самый, домашний, грудной, который я не слышал годами. И мужской голос в ответ:
— Ну что, рискнём ещё бокал?
— Один, — сказала она игриво. — А то я потом за руль…
Я толкнул дверь. Она не была заперта.
Они стояли у верстака, заваленного железками. Высокий мужчина в синей рабочей рубашке. И моя жена. Она висела у него на шее. Не в страстном порыве, а по-домашнему, по-привычному, как висят на муже после работы.
На табуретке стояли два бокала, тарелка. На ней — бутерброды. С красной рыбой и лимоном. Аккуратные, красивые.
Они обернулись. Катин смех оборвался, словно ножом перерезали.
— Игорь… — только и смогла выдохнуть она.
Я не помню, что было в голове. Помню только движение руки. Я смахнул со стола эту их пирушку. Бокалы звякнули о бетон, рыба шлёпнулась на пол, лимон покатился под верстак.
— Ты… что ты делаешь?! — крикнула она. Но не бросилась ко мне. Наоборот, сделала шаг назад, к нему.
Этот шаг решил всё.
— Я делаю то, что должен был сделать давно, — сказал я. Голос был чужой, ровный. — Освобождаю место. Вам же тут уютно.
Мужчина, бледный, попытался вступить:
— Послушайте, давайте всё спокойно…
— Молчите, — я даже не посмотрел на него. — Вы уже всё сказали. Бутербродами.
Я посмотрел на Катю. Она плакала, губы размазаны той самой моей помадой.
— И ради этого? — я кивнул на всё это. — Ради романтики в гараже? Дети дома макароны варят, а ты тут… бутерброды режешь.
— Ты ничего не понимаешь! — выкрикнула она. — С тобой я задыхалась! Я была просто тенью! А тут… я живая!
— Живая, — повторил я. — Понятно. Ну что ж. Живите.
Я развернулся и вышел. Не хлопнул дверью. Закрыл её тихо, аккуратно. Как закрывают дверь в комнату, где кто-то умер.
Домой я шёл пешком. Час. Два. Не помню. Купил в ларьке по дороге пачку сигарет, хотя бросал пять лет назад. Выкурил все подряд, сидя на детской площадке.
Дети спали, когда я вернулся. Я прошёл в спальню, взял с верхней полки шкафа три больших коробки из-под обуви. И начал складывать её вещи. Не всё. Только то, что было действительно её. Платье, в котором мы познакомились. Её забавная плюшевая сова, которую она везла из отпуска. Косметика, которую она любила.
Когда она приехала под утро, три коробки стояли в прихожей.
— Что это? — у неё был пустой, выгоревший взгляд.
— Твои самые нужные вещи. Остальное потом заберёшь.
— Ты… выгоняешь меня?
— Нет, — сказал я. — Ты сама ушла. Я просто подтверждаю факт.
Она опустилась на коробку, закрыла лицо руками.
— Он… он сказал, что это было ошибкой. Ушёл.
Я молчал.
— Игорь, прости. Я… я просто хотела снова почувствовать…
— Что? — наконец сорвался я. — Себя любимую? Поздравляю. Почувствовала. Ценой чего? Дети три месяца ели полуфабрикаты, пока ты чувствовала! Я на работе вкалывал, чтобы по ипотеке платить, а ты чувствовала! Ты знаешь, где сейчас Соня? У подруги ночует. Потому что стыдно, что мама «на девичнике» пропадает!
Она смотрела на меня, и слёзы текли по лицу, оставляя белые полосы.
— Я всё исправлю… Давай попробуем…
— Нет, — я покачал головой. — Видишь ли, я тоже кое-что почувствовал сегодня. Когда ты шагнула к нему. Я почувствовал… ничего. Пустоту. Как будто умер кто-то, кого я давно не видел.
Она уехала на такси, прижав к груди одну коробку. Остальные две так и остались в прихожей на неделю.
Развод был тихим, будничным. Без дележа телевизора. Главным был один вопрос: дети.
Мы собрались на кухне втроём. Я поставил перед ними чай.
— Ребята, вам нужно решить, — сказал я честно. — С кем хотите жить. Мама сняла квартиру.
Максим, мой подросток, крутил в руках кружку.
— Она что, с тем дядей будет жить?
— Не знаю. Это её жизнь.
— Я остаюсь с тобой, — твёрдо сказал он. — Ты не сбежишь в гараж к тёте с бутербродами.
Соня заплакала:
— Я тоже… но маму жалко. Она одна теперь.
— Она не одна, — сказал Максим со взрослой, чужой жестокостью. — У неё есть её чувства. Их много.
Когда я позвонил Кате сказать об их решении, она долго молчала.
— Я… я понимаю, — наконец прошептала она. Голос был безжизненным. — Скажи им… что я люблю их.
— Скажи сама, когда будешь с ними встречаться.
— А ты… ты меня когда-нибудь…
— Катя, — я перебил её. — Давай не будем. Не нужно этих разговоров. Договорились о встречах с детьми — и хорошо.
Я повесил трубку. Включил телевизор. Шла какая-то комедия. Я смотрел на экран и не слышал ни звука.
Прошло полгода. Катя так и живёт одна. Тот «часовщик», как я выяснил, оказался женатым. И, кажется, у него таких «гаражей» было несколько. Ирония судьбы, да?
Она забирает детей по выходным. Водит в кино, кормит в кафешках. Они возвращаются молчаливые, но накормленные. Однажды Соня сказала:
— Мама теперь готовит сама. Говорит, научилась.
— Молодец, — ответил я.
Мы с Максимом как-то проезжали мимо той промзоны. Он смотрел в окно и сказал:
— Пап, а давай никогда не будем врать. Никогда-никогда.
— Давай, — согласился я. — Только честно. Даже если честно — больно.
— Ну и ладно, — пожал он плечами. — Зато не пахнет чужими духами.
Он прав. Лучше пахнуть котлетами, которые немного подгорели, но свои. Чем идеальными бутербродами с красной рыбой, от которых потом тошнит.
Вот такая история. Без морали. Просто жизнь, которая иногда поворачивается к тебе боком, с которым не поспишешь.
А у вас бывало, что одна мелкая деталь — запах, фраза, вид полуфабриката в микроволновке — вдруг открывала целую пропасть под ногами? И что вы делали — отшагивали назад или смотрели вниз, пока глаза не привыкали к темноте? Пишите в комментах, правда интересно. И если тронуло — поддержите канал подпиской.