Чай остыл. Конденсат на стекле кружки, а за окном — какая-то дурацкая морось. Она всегда любила такую погоду. «Уютно», — говорила. Сижу и смотрю на эту заеду у неё на губе. Маленькая, красная. Раньше мазал её бальзамом, по-дурацки заботливо. А сейчас думаю: он тоже это видел? Этот её… Дима. Тренер. Покойник. Чёрт.
Простите за поток сознания. Просто вчера мир треснул по шву, и я до сих пор собираю осколки. И не знаю, что с ними делать. Выбросить жалко — семь лет же. Собрать назад — невозможно.
Началось с тишины. Не с крика, а с гулкой, давящей тишины на кухне. Она села, положила руки на стол — аккуратно, как на собеседовании. И сказала. Нет, не так. Выдохнула: «Андрей, я тебе изменяла. Полтора года».
Внутри всё провалилось. Но странное дело — я не удивился. Я ОБОЖАЮ эту деталь. Я не удивился. Значит, где-то в подвале сознания уже жила эта правда. Может, с тех пор, как в её плейлисте появилась та дурацкая грустная музыка, которую она раньше ненавидела. Или когда она стала чаще мыть голову по вечерам. Мелочи. Пыль, которая сложилась в чёткую, отвратительную картину.
Полтора года. Вы вдумайтесь в этот срок. Это не «напилась на корпоративе». Это — системная работа. Пятьсот с лишним дней просыпаться рядом с одним человеком, а вечером засыпать с мыслями о другом. Это же титанический труд по управлению ложью! Нужно помнить все детали, вовремя стирать переписки, не перепутать истории. Я почти… восхищаюсь. Нет. Брезгую. И восхищаюсь одновременно.
И знаете, что самое порочное? Повод для признания. Он меня просто убил. Убил окончательнее, чем факт измены.
Она сказала это сквозь слёзы, которые текли по её лицу, но как-то… не ко мне. Они текли в никуда.
«Он умер, Андрей. Три дня назад. Инфаркт».
Молчание.
«И… я не могу это носить в себе. Мне нужно было тебе сказать».
Вот это — высший пилотаж цинизма. Её любовник, источник её «счастья», её «огонь» — тухнет. Физически. И её двойной мир, такой удобный, даёт трещину. И ей больно. И ей нужно, чтобы я — муж, фон, декорация, спонсор — эту боль разделил. Утешил. Обнял. Выплакалась на моём плече по другому мужчине. Это гениально. Я сел на кухне не как преданный муж, а как бесплатная служба психологической поддержки для вдовы чужого мужа.
Дальше — каша. Воспоминания выскакивают, как чёртики из табакерки, не по порядку.
Она говорила что-то про скуку. Про то, что я смотрю на неё «привычно». А он смотрел как на «открытие». Боже, какие пошлые слова. «Ты — моя стабильность, Андрей. А он был… огнём». Я еле сдержался, чтобы не спросить: «А кто же был пожарным, который тушил этот «огонь» после работы и оплачивал счета?». Но я молчал. Слушал эту оперу в трёх актах.
Акцент первый: он был тренером. Тот самый Дима, чьё имя звучало в нашем доме чаще, чем имена наших родственников. «Дима сказал, что приседания нужно делать глубже». «Дима считает, что мне нужно больше белка». Да-да, белка. Оказалось, не только в виде куриной грудки.
Акцент второй: началось с «заботы». Я, видите ли, однажды обронил, что она немного поправилась. Не со зла. Так, к слову. А он — вот благородный рыцарь — тут же подобрал её разбитую самооценку. Комплименты, внимательный взгляд, «я вас понимаю». Классический сценарий для человека, который ищет брешь в чужой крепости. И находит.
«Мы сначала просто разговаривали в кафе. О питании», — всхлипывала она.
«О питании. Понятно. А когда меню сменилось на постельное?»
«Через четыре месяца. У него дома».
Я представил эту картину. Моя жена. В чужой квартире. На чужой постели. А потом — возвращение в нашу. Душ. Мои поцелуй в щёку. «Как день прошёл, дорогая?» — «Нормально, устала». Господи, да это же шедевр двуличности. Каждый такой день — это маленький, идеально исполненный спектакль. И я был тем зрителем, который хлопал, не подозревая, что на сцене — совсем другая пьеса.
Спрашивал детали. Как будто специально причинял себе боль. Мазохист какой-то.
«Как часто?»
«Два, иногда три раза в неделю. Я говорила, что на тренировку».
График. Целая сетка встреч. Понедельник, среда, пятница — предательство. Вторник, четверг — передышка. Суббота, воскресенье — имитация семейного счастья.
И самое мерзкое — они виделись в зале. При других, при мне, наверное. Он поправлял ей технику, касался её спины, а в глазах у них было это… общее, липкое секрет. Весь этот год я был слепым дураком в самом центре их театра.
Потом был крик. Уже её.
«Мне не хватало внимания! Ты работал! Ты уставал! Ты перестал меня замечать!»
Я взорвался. Впервые за вечер.
«Да, возможно! Возможно, я был не идеальным мужем! Я засыпал перед телеком! Я забывал про годовщины! Но скажи мне, Марина, в каком уставе брака прописано: «Если муж заскучал, жене разрешается завести полноценные полуторагодовые отношения на стороне»? Где эта строчка? Я что, подписывал такое согласие?»
Она замолчала. Потом прошептала: «Я не хотела терять тебя. Но и его… я тоже не хотела терять».
Вот оно. Квинтэссенция. «Хотела всего и сразу». Хочу и уютный дом, и стабильного мужа, и острые ощущения на стороне. Хочу торт есть и худеть. Это не ошибка. Это — жизненная позиция. Позиция потребителя.
Потом были слёзы, истерика, попытки ухватиться за прошлое.
«Семь лет, Андрей! Мы же можем всё исправить! Я буду другой! Дай мне шанс!»
Я смотрел на неё и видел не ту девушку, на которой женился. Я видел стратега. Человека, который полтора года водил меня за нос. И сейчас её «раскаяние» было лишь ещё одним ходом. Потому что её козырь — её «огонь» — сгорел. Остался только я — «стабильность». И теперь эту «стабильность» нужно было удержать любой ценой.
И начался торг. Как на рынке.
«Дай полгода!»
Молчание с моей стороны.
«Три месяца!»
Молчание.
«НЕДЕЛЮ! Боже, просто дай мне неделю, чтобы доказать!»
Я почувствовал тошноту. Мои чувства, наша общая история, моя боль — всё это превратилось в товар, на который она предлагала скидку. «Семь лет, недорого! А можно в рассрочку?»
Самый важный вопрос она задала в конце. Сквозь сопли и слёзы.
«А если бы… если бы он был жив. И я бы выбрала тебя. Ты бы простил?»
Я ответил сразу, без раздумий. Потому что это был единственный ясный момент за весь вечер.
«Нет».
«Почему?!»
«Потому что сам факт этого «выбора» — уже плевок в мою сторону. Я не приз в конкурсе, где ты — судья. Я — человек, который был в одной команде. А ты оказалась игроком на два фронта. После такого не играют вместе. Вообще».
Вот и всё. Точка. Не запятая, а именно точка.
Дальше — технические детали. Она уехала к подруге с чемоданом, набитым не столько вещами, сколько притворным отчаянием. Я подал на развод. Квартиру, мою изначально, оформил на неё. Не из благородства. А чтобы захлопнуть дверь и выбросить ключ в канализацию. Чистый, холодный расчёт.
Прошло время. Не так много. Живу один. И знаете что? Тишина. Не та, что была перед признанием — гулкая и тревожная. А другая. Пустая, честная. В ней нет фонового шума лжи. Я могу дышать, не фильтруя воздух на предмет вранья. Да, иногда эта пустота давит. Но это моя пустота. В ней я — хозяин. А не обманутый статист в чужом спектакле.
Слышал, она уже с кем-то новым. И слава богу. Искренне желаю ей найти то, что ищет. Найти человека, который сможет быть для неё одновременно и «огнём», и «стабильностью», и «приключением», и «домом». Если, конечно, такие люди водятся в природе.
А я… я сделал для себя один вывод. Не пафосный, не афористичный. Простой и тяжёлый, как булыжник.
Некоторые поступки — это не двери, которые можно закрыть и открыть заново. Это — взрыв. После него остаётся только кратер. И можно сколько угодно ходить вокруг него, украшать цветами, водить экскурсии. Но жить в кратере — нельзя. Можно только признать: здесь когда-то что-то было. А теперь — впадина. И идти дальше, обходя другие ямы.
На этом, пожалуй, всё.
А вам никогда не казалось, что в отношениях есть невидимые «красные линии»? Не те, что обсуждают вслух («не бить, не оскорблять»), а тихие, личные. Которые сам для себя определяешь только в момент, когда кто-то через них переступает. И понимаешь: всё, стоп. Дальше — не по мне. Понятия «верность» или «доверие» — они для вас абсолютны или в них есть условности? Были в вашей жизни ситуации, где принцип оказался дороже человека?