Итак, моё возвращение на Родину.
Оно больше смахивало на депортацию «без вины виноватого».
Горе-нарушитель, которому не дали и слова молвить в свою защиту, дрожащей рукой подмахнул «протокол», совершенно не понимая, что происходит:
«То ли я дурак, то ли лыжи не едут» ...
Нежелание убрать разбитый хамоватым официантом стакан – преступление?!
Не позволить этому гарсону сделать из меня пиньяту, на которой он сможет отбить свои комплексы, – тоже преступление?!
Всё надеялся:
«Услышат. Поймут. Разберутся».
Не разобрались…
Даже не попытались…
«Протокол» вмиг превратился в приговор.
Холодный, острый, как лезвие гильотины.
Внутри всё кричало: «Как так-то?! За что?!»
Мысли в голове налетали друг на дружку:
«Что будет с Леной, с нашими отношениями – она и уехать со мной не может (прерванная стажировка чревата серьёзными санкциями) и оставаться без меня не хочет? Как отреагирует мама на моё «триумфальное» возвращение?»
И вот парадокс:
заварил эту прогорклую кашу не я, а хлебать предстояло мне…
Но я не хочу, чтобы люди
Поверили гнусной молве.
Я совести только подсуден.
Не злобе, не лжи, не мольбе.
По жизни я был независим.
Не прятал от правды глаза.
Теперь отовсюду я выслан…
Из честности выслать нельзя.
Андрей Дементьев
Плевать все хотели на моё недоумение с высокой колокольни.
Домой! Ты здесь больше не нужен!
До самого последнего мгновения, пока трап не вырвали из объятий самолёта, во мне ещё трепыхалась надежда: вот сейчас, как в кино, в салон ворвутся, обнимут, принесут тысячу извинений, вернут обратно…
Запущенные двигатели, рявкнув, заткнули надежду.
Самолёт равнодушно понёс Арсена и его «головную боль» в тропосферу.
Домой…
«Нелепо, смешно, безрассудно, безумно…»
И ничуть не волшебно, господа присяжные заседали…
По прилёте надо мной сразу коршуном закружила Марина Анатольевна – вездесущая заведующая по воспитательной части. Женщина весьма экстравагантная, не в меру обидчивая, до крайности мнительная, но толковая.
Высокая, сухопарая, с длиннющими – кажущимися бесконечными – ногами, она напоминала виноградную лозу. Садясь в кресло, она не просто скрещивала ноги, а принимала такую «асану», при которой они напоминали крученые косички.
Оторваться было невозможно – потому как невозможно было понять, как ей это удаётся.
«Разборки» со студентами Марина Анатольевна умела закручивать так же лихо, как и свои ноги.
Сразу по моём возвращении она затащила меня в «застенки инквизиции», где и выпытала всю подноготную произошедшего.
И только «отрихтовав» мою версию, чтобы она выглядела более-менее удобоваримо для «Самого», она позволила мне отправиться «на Голгофу».
Вернее, проследовала со мной в кабинет ректора — то ли чтобы защитить от праведного гнева, то ли чтобы я снова не накосячил.
А после… Пережив турбулентность свидания с ректором (хотя всё прошло более спокойно, чем я ожидал), преодолев последствия эмоционального торнадо, я до отказа загрузил мозг думами о «хлебе насущном».
Не было печали, просто уходило лето…
А ему на смену приходило новое время года – сезон платы за обучение.
Деньги нужны были в край:
учёба, как Золотая орда, требовала регулярного «Ордынского выхода» – дани, то бишь – и задержек не терпела.
Ну а у студента, сами понимаете, денег – как у фокусника после плохого трюка: вроде что-то держишь, а в ладони пусто. Всё по классике: «В одном кармане смеркается, в другом — заря занимается. По-татарски — ёк, а по-русски — нет ничего».
У друга «те же яйца, только в профиль»: финансы из карманов фальшивенько насвистывали романсы. Но мы с ним, парни целеустремлённые, решили: раз нет денег — будем их добывать. Сказано – сделано.
И вот мы на стройке.
Фасовка цемента, неприглядные робы, сорванные спины — романтика как есть!
Каждый день двадцать, тридцать, сорок тонн — мы как два маленьких локомотива: шипим, пыхтим и пашем, пашем, пашем… Беспросветно…Беспробудно… до самого августа.
Потом случились железобетонные конструкции – вариант куда более интересный. Солидно, массивно, по-взрослому.
Тут мы быстро переквалифицировались в «профи» (по крайней мере, на тот момент нам так казалось).
Только разошлись, расправили помятые крылья – как вновь нас затянул водоворот лекций, коллоквиумов, зачётов.
Нет, не роптали. Ведь учёба в конечном итоге и была целью, а трудовая повинность – лишь средством.
С работы пришлось уйти, в кошельке снова стали гулять сквозняки, а учёба
по-прежнему настойчиво требовала звона золотых монет. Круг снова замкнулся.
В голове замелькали мысли о подработке. Но тут уж было не до жиру: где придётся – и то хорошо.
Поэтому не гнушался охраной точек с арбузами, гонял бахчевых воришек, грелся в машинах у местных «боссов».
Такие времена… В них аромат арбузов был смешан с пронизывающим холодом и лёгкой криминальщиной.
Наверное, так пах студенческий ад, а ты в его котле – злой, невыспавшийся, выжатый как лимон.
Переодеваешься в туалете универа, будто шпион в бегах, и плетешься на пары.
Сезон арбузов поставлен на «стоп», а тебе останавливаться нельзя. Ты двигаешься к следующей промежуточной цели.
Студсовет. Без прикрас – сборище энтузиастов, обеспеченных нулевым бюджетом и максимальной ответственностью.
И ведь сюда меня не просто занесло. Я умудрился ещё и председателем стать. На первых порах под патронажем завуча, разумеется. Получился такой своеобразный «флайборд» студенческого масштаба.
В студсовете я впервые понял, что значит управлять людьми, когда денег нет, ресурсов нет, а работы — как грязи.
Учился договариваться, выкручиваться, изобретать что-то из воздуха. Сложно, но какой опыт!
Энтузиазм — единственная валюта, которая у нас тогда была. Сценки, залы, выступления — как смена кадров из фильма. Возможно, всё это и было фильмом. Только с одним дублем.
Первая стажировка – вот то, что не давало покоя. Не то чтобы провал, но привкус оставила такой, что запить можно было только решимостью.
И я решился попробовать ещё раз. Мне нужно было убедить ректора, что былые ошибки – не мой стиль. И знаете что? В тот момент я был уверен, что на этот раз всё должно пойти иначе. Я уже не был парнем с бахчевых точек. Я был парнем, который научился выживать. Сам.
Я решительно открыл дверь кабинета ректора…
Продолжение следует.