Часть 1. Банкетный зал «Императрица»
Воздух в ресторане был густым от запаха запеченного гуся, дорогих духов и перегара, который, казалось, исходил даже от бархатных портьер. Юбилей дяди Бориса, брата отца Эдуарда, проходил с тем купеческим размахом, который принято называть «широтой души», хотя на деле это была ярмарка тщеславия. Хрустальные люстры дрожали от басов шансона, а столы ломились от деликатесов, которые гости уже не могли есть, но продолжали жадно накладывать в тарелки.
Ирина сидела с прямой спиной, чувствуя, как корсет платья впивается в ребра. Она работала в миграционной службе, привыкла к порядку, тишине и четким формулировкам, а здесь царил хаос. Её муж, Эдуард, уже расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и раскраснелся. Его лицо, обычно сосредоточенное и даже интеллигентное — лицо опытного криминалиста, — сейчас исказила глумливая ухмылка. Алкоголь развязал ему язык, и Эдуард чувствовал себя королём вечера.
Когда дядя Борис передал племяннику микрофон для тоста, Эдуард встал, покачиваясь. Тишина в зале была условной — звенели вилки, кто-то шептался, но все взгляды устремились на него.
— Дорогой дядя Боря! — гаркнул Эдуард, и микрофон противно фонил. — Желаю тебе... всего! Но главное — свободы! Вот я смотрю на свою жизнь... — он сделал театральную паузу и обвел рукой зал, остановившись взглядом на Ирине. — Скука! Моя жена — это же ходячий регламент. Никакого огня, только инструкции.
В зале хихикнули. Этого было достаточно, чтобы Эдуард почувствовал прилив вдохновения.
— Знаете, я вот думаю, может, мне тоже обновиться к юбилею? — он подмигнул дяде. — Вчера я думал купить новую машину, а сегодня думаю: а не развестись ли мне? Кто за?
Зал взорвался хохотом. Родственники Эдуарда — тетки в люрексе, двоюродные братья с лоснящимися лицами — начали хлопать. Им казалось это верхом остроумия. Эдуард сиял, упиваясь вниманием. Он чувствовал себя героем стендапа.
Ирина не шелохнулась. Она медленно подняла бокал с водой, сделала глоток, и в её глазах, обычно теплых, серых, появился ледяной блеск, какого Эдуард за восемь лет брака еще не видел. Но он не смотрел на неё. Он смотрел на публику.
Лишь один человек не смеялся. Галина Петровна, мать Эдуарда, сидевшая рядом с невесткой, побледнела. Она сжала руку Ирины под столом, её пальцы дрожали.
— Эдик, сядь, ты пьян, — прошипела она, но её голос потонул в одобрительном гуле. — Прекрати паясничать, добром это не кончится.
— Мама, не начинай! — отмахнулся Эдуард в микрофон. — Это шутка! Юмор! Ира у нас юмор не понимает, у неё вместо чувства юмора — административный кодекс!
Очередной взрыв хохота. Ирина медленно встала. Она не плакала, не кричала. Она просто взяла свою сумочку, аккуратно поправила салфетку на столе и, не сказав ни слова, направилась к выходу. Спина её была прямой, как натянутая струна.
— Ну вот, обиделась! — крикнул ей вслед Эдуард под улюлюканье гостей с галерки. — На такси деньги есть? Или справку выписать?
Ирина вышла в прохладную ночь. Шум праздника мгновенно отсекло тяжелой дверью. Внутри неё не было истерики, только холодная, кристально чистая ярость, которая, смешиваясь с профессиональной привычкой планировать, превращалась в план боевых действий. Она достала телефон, вызвала такси и, пока ждала машину, набрала короткое сообщение маме: «Всё в порядке. Я скоро приеду. Не спрашивай». Но поехала она не к маме, а домой. В квартиру, которая принадлежала её матери, но где Эдуард чувствовал себя хозяином жизни.
Часть 2. Квартира на улице Строителей
Утро следующего дня выдалось пасмурным. Дождь барабанил по карнизам, смывая остатки вчерашней пыли. Эдуард проснулся в родительском доме с чугунной головой. Галина Петровна с самого утра ходила чернее тучи, гремела посудой на кухне и пила корвалол.
— Поехали, — сухо сказала она сыну, когда тот попытался выпить кофе. — Надо извиниться. Ты вчера перешел все границы. Жены от таких слов уходят.
— Ой, мам, да брось, — морщился Эдуард, надевая вчерашнюю мятую рубашку. — Подуется и отойдет. Она же меня любит. Да и куда она денется? Ей тридцать пять, детей нет, кому она нужна?
По дороге домой Эдуард даже заготовил шутку про «возвращение блудного попугая». Он был уверен, что застанет Ирину заплаканной, возможно, с готовым завтраком, ждущей его величественного прощения.
Дверь открылась ключом Галины Петровны. Они вошли в прихожую и замерли.
Коридор был завален черными полиэтиленовыми мешками. Они громоздились друг на друге, образуя баррикады, доходящие до зеркала. Из одного пакета торчал рукав дорогого пальто Эдуарда, из другого — его спиннинг.
— Это что? — Эдуард тупо уставился на кучу. — Соседи ремонт делают? Зачем они наш коридор захламили?
В дверном проеме гостиной появилась Ирина. Она была в домашнем костюме, спокойная, свежая, с чашкой кофе в руках. Ни следа слез, ни тени страдания.
— Соседи тут ни при чем, — ровным голосом произнесла она. — Это ты переезжаешь.
Эдуард хмыкнул, пытаясь натянуть привычную маску снисходительности.
— Ир, ну хватит цирк устраивать. Я вчера перебрал, с кем не бывает. Ну, пошутил неудачно. Давай разгребай эти завалы, мне на работу завтра, рубашку погладить надо.
Именно тогда Ирина произнесла ту самую фразу:
— Вчера при всех заявил о разводе, все аплодировали, а ты смеялся. А сегодня, значит, передумал?
— Да это была шутка! — взревел Эдуард, чувствуя, как раздражение пробивается сквозь похмелье. — Ты что, совсем тупая? Не понимаешь разницы между тостом и реальностью?
— Я понимаю разницу между мужем и клоуном, — отрезала Ирина. — Ключи на тумбочку. Ты здесь больше не живешь.
Эдуард побагровел. Его эго, раздутое вчерашними аплодисментами, получило болезненный укол. Ситуация выходила из-под контроля, и вместо того, чтобы сгладить углы, он решил пойти в атаку. Старая тактика, которая всегда работала: напугать, задавить авторитетом, заставить чувствовать вину.
— Ах, я переезжаю? — он шагнул к ней, пнув один из мешков. — Да ты молиться на меня должна! Ты, пустоцвет! Восемь лет живем, а ты родить не можешь! Я с тобой только из жалости! Да если бы не я, ты бы в своей миграционке сгнила среди бумажек! Кто ты без меня? Ноль!
Галина Петровна вскрикнула и схватила сына за локоть:
— Эдик, замолчи! Что ты несешь?!
Но Эдуарда уже несло. Из него лилась грязь: он припоминал каждый купленный ей подарок, каждый раз, когда она болела, а он, «герой», ходил в аптеку. Он обвинял её в своих неудачах на службе, в том, что она мало улыбается, в том, что её мать — ведьма.
Ирина стояла неподвижно. Её спокойствие действовало на него как красная тряпка на быка. Она смотрела на него не как на мужа, а как на объект исследования, как на таракана под лупой. Это презрение в её взгляде сорвало предохранитель.
— Чё ты молчишь?! — заорал он и, размахнувшись, отвесил ей звонкую пощечину.
Звук удара эхом отразился от стен. Галина Петровна закрыла рот рукой, оседая на пуфик. Эдуард замер, ожидая слез, истерики, покорности.
Но Ирина медленно повернула голову обратно. В её глазах не было страха. Там был холодный расчет. Она поставила чашку на полку.
— Ошибка, — тихо сказала она.
В следующую секунду идиллия семейной жизни закончилась. Ирина, дочь полковника в отставке, в юности занималась не танцами, а кикбоксингом, о чем Эдуард благополучно забыл или считал неважным бабским увлечением.
Удар ногой в пах был молниеносным и жестоким. Эдуард издал звук, похожий на свист сдувающегося шарика, и согнулся пополам, хватая ртом воздух.
Часть 3. Лестничная клетка
Боль ослепила Эдуарда. Он, криминалист, видевший сотни драк в протоколах, оказался совершенно не готов к тому, что жертвой станет он сам. Он попятился, спотыкаясь о собственные мешки, и вывалился на лестничную площадку, так как дверь оставалась открытой.
Ирина вышла следом. Теперь она наступала.
— Ты думал, я буду плакать? — спросила она, хватая его за ухо и с силой дергая вниз. Хрящ хрустнул, Эдуард взвыл. — Ты думал, что можно унижать меня при ста человеках, а потом прийти за чистыми рубашками?
— Ты больная! — прохрипел он, пытаясь ударить её наотмашь, но координация была нарушена болью внизу живота.
Ирина перехватила его руку и резко выкрутила. Другой рукой она вцепилась в его густую шевелюру, которой он так гордился, и с силой дернула. Эдуард почувствовал, как кожа на голове трещит, и в руке жены остался клок волос.
— Это за вчерашние аплодисменты, — прошипела она и нанесла короткий, точный удар кулаком в нос.
Брызнула кровь. Хлынула горячим потоком на его мятую рубашку, на пол подъезда. Эдуард инстинктивно закрыл лицо руками, открываясь. Следующий удар Ирины — коленом в лицо, когда тот пытался пригнуться — рассек ему бровь. Кровь залила глаз.
Он потерял ориентацию. Величие испарилось. Остался только животный страх и боль. Он попытался отползти к лифту, но запутался в ногах и упал.
В этот момент на площадке открылась дверь соседей. Выглянул дядя Миша, пенсионер, и молодая пара с ребенком, спускавшаяся сверху.
Они увидели картину, достойную боевика: уважаемый Эдуард Викторович, всегда такой важный, ползет на карачках, размазывая кровь по кафелю, а его тихая жена стоит над ним, как валькирия возмездия.
— Ира, он же убьется! — крикнула выбежавшая Галина Петровна, пытаясь встать между ними, но скорее, чтобы спасти сына от окончательного увечья.
Эдуард, чувствуя присутствие матери, попытался встать, чтобы сохранить остатки достоинства, но Ирине было плевать на зрителей. Она подошла вплотную. Её лицо было перекошено не от злости, а от усилия.
— Ты ничтожество, Эдик, — сказала она громко, чтобы слышали все соседи. — Жадное, самовлюбленное ничтожество.
Он зарычал от бессилия и боли, потом попытался что-то крикнуть, но вместо слов из его разбитых губ вырвался странный, лающий звук. Он буквально залаял, как цепной пес, которому прищемили хвост, давясь собственной кровью и слюной.
— Гав-гав! — передразнил его соседский мальчишка.
Это было дно. Публично униженный, избитый женщиной, в разорванной одежде, с разбитым носом, рассеченной бровью и фингалом, который уже наливался под глазом жуткой синевой, Эдуард скулил на грязном полу подъезда.
— Забирайте его, Галина Петровна, — Ирина отряхнула руки, словно касалась чего-то заразного. — И вещи не забудьте. Лифт работает.
Она развернулась, вошла в квартиру и с лязгом захлопнула железную дверь.
Часть 4. Приемный покой городской больницы
Запах хлорки и лекарств немного привел Эдуарда в чувство, но не убавил его злости. Он сидел на кушетке с голым торсом, пока медсестра обрабатывала рассеченную бровь и накладывала швы на губу. Отек на лице был таким, что левый глаз заплыл полностью. Передний зуб шатался и ныл, напоминая о встрече с коленом жены.
Галина Петровна сидела в коридоре, плача в телефонную трубку, жалуясь сестре на «сумасшедшую невестку».
— Ничего, — шепелявил Эдуард, сплевывая в лоток кровь. В его голове, несмотря на сотрясение, уже зрел план мести. — Она у меня попляшет. Побои сниму. Засужу. Квартиру отсужу, как совместно нажитое. Машину заберу. Она без трусов останется! Я ей устрою сладкую жизнь! Я криминалист, я все ходы знаю!
Он представлял, как Ирина ползает у него в ногах, умоляя простить долги, как её увольняют с работы за нападение. Гнев смешивался с жадностью. Он знал, что у них были накопления — на счетах, которые они открывали вместе. Он знал, что в машине в бардачке лежат документы.
— Доктор, пишите всё! — требовал он. — Ушиб мягких тканей, подозрение на перелом носа, сотрясение!
Когда процедуры закончились, он вышел в коридор, похожий на побитого пирата.
— Мама, дай телефон, мой там остался, в этой проклятой квартире.
Он зашел в банковское приложение через мамин смартфон. Пальцы дрожали. Нужно было срочно заблокировать карты и перевести все деньги на счет матери. Там была приличная сумма — они копили на расширение жилплощади пять лет.
Ввод пароля. Ошибка. Еще раз. Прошло.
Баланс: 0.00 рублей.
Эдуард похолодел. Он проверил накопительный счет. 0.00 рублей.
Он зашел в историю операций. Десять минут назад. Перевод средств на счет... тещи. Назначение платежа: «Возврат долга по расписке от 2018 года».
— Какой долг?! Какая расписка?! — взвизгнул он так, что медсестра на посту вздрогнула.
Он вспомнил. Четыре года назад, когда они покупали машину, не хватало денег. Мать Ирины дала крупную сумму. Эдуард тогда, будучи подшофе на радостях, подписал какую-то бумажку, которую подсунула Ирина: «Формальность, для маминого успокоения». Он и не читал.
— Тварь! — прохрипел он. — Ну ничего, машина на мне! «Тойота» стоит два миллиона!
Он выбежал из приемного покоя, забыв про мать. Ему нужно было добраться до гаража.
Часть 5. Гаражный кооператив «Север»
Дождь усилился. Эдуард, в разорванной куртке, с перевязанной головой, добрался до гаража на такси, за которое заплатила испуганная мать. Он рванул ворота гаража.
Машины не было.
Вместо блестящего внедорожника посередине пустого гаража стоял одинокий табурет. На табурете лежал плотный конверт формата А4 и связка ключей от гаража.
Эдуард, хромая (удар в пах все еще отдавался тупой болью при каждом шаге), подошел к табурету. Его руки тряслись так сильно, что он с трудом разорвал бумагу.
Внутри лежали ксерокопии.
Первый лист: Договор купли-продажи автомобиля. Дата — вчерашняя ночь. Покупатель — брат Ирины. Сумма сделки — 10 000 рублей.
Эдуард вспомнил. Генеральная доверенность. Он сам выписал её на Ирину три года назад, когда думал, что его могут лишить прав за то, что он любил «погонять», и хотел обезопасить имущество. Доверенность с правом продажи. Он забыл её отозвать. Срок действия — 5 лет.
— Не может быть… — прошептал он, оседая на грязный пол гаража.
Но это было не всё. В конверте лежал еще один документ. Медицинское заключение.
Дата — пятилетней давности. Клиника репродуктивной медицины.
Пациент: Эдуард Викторович.
Диагноз: Азооспермия. Абсолютное бесплодие. Необратимо.
Внизу была приколота записка, написанная четким, красивым почерком Ирины:
«Я не говорила тебе, чтобы не ранить твое хрупкое мужское самолюбие. Я лечилась сама, пила гормоны, терпела процедуры, делала вид, что проблема во мне, чтобы ты чувствовал себя мужиком. Ты попрекал меня бесплодием пять лет. Сегодня вся твоя родня, которая смеялась надо мной вчера, получила копию этой справки в семейном чаке. Вместе с фотографиями твоего разбитого лица. Живи с этим».
Мир Эдуарда рухнул. Не от потери денег, не от потери машины. А от осознания того тотального, уничтожающего позора, в который он сам себя загнал.
Он столько лет строил из себя альфа-самца, унижал жену, считал её дефектной, а она... она все знала. Она жалела его. И сейчас, в одну секунду, она уничтожила его репутацию перед всем кланом.
Телефон матери в его кармане начал разрываться от звонков родственников. Дядя Боря, тетя Люба, двоюродные братья.
Эдуард посмотрел на экран. Сообщение от дяди Бори: «Ну ты и чмо, Эдик. Не звони мне больше».
Эдуард сполз по стене на бетонный пол. Все болело: выбитый зуб, разодранная голова, отбитый пах. Но сильнее всего болело разрушенное эго. Он представил, как сейчас смеются не над его шуткой, а над ним самим. Над его бесплодием, над тем, как его избила жена, над тем, как он остался нищим.
Он открыл рот, чтобы закричать, но вместо крика по пустому гаражу разнесся жалкий, полный отчаяния вой, переходящий в животный скулеж. В углу гаража запищала крыса, испугавшись этого странного, нечеловеческого звука.
Он был загнан в угол. Наказан. Уничтожен. И самое страшное — он понимал, что сделал это сам, собственным языком и собственной наглостью, недооценив женщину, которая годами хранила его секреты.
Автор: Анна Сойка ©