Штукатурная пыль, казалось, въелась не просто в одежду, а в саму кожу, в поры, в мысли. Лена провела рукой по лбу, оставляя белесый след, и тяжело вздохнула. Ремонт в «бабушкиной двушке» длился уже третий месяц, высасывая все деньги, силы и, кажется, остатки семейного счастья. Она стояла посреди гостиной, где только вчера поклеили дорогие, фактурные обои цвета топлёного молока, о которых она мечтала полгода, откладывая с каждой зарплаты. Ей хотелось, чтобы стены были теплыми, уютными, чтобы домой хотелось возвращаться, а не бежать отсюда, закрыв глаза на разруху.
— Сереж, ну подай ты мне этот плинтус, ну что ты сидишь? — попросила она, не оборачиваясь. Голос звучал глухо, устало.
Муж, развалившись на единственном уцелевшем от строительного хаоса кресле, лениво листал ленту в телефоне. Его ноги в старых стоптанных тапках покоились на стопке упаковок ламината, которые Лена сама же и притащила вчера с доставки.
— Лен, ну выходной же. Давай завтра? Никуда твой ремонт не убежит, — буркнул он, даже не поднимая глаз от экрана. — И вообще, я есть хочу. Мама звонила, сказала, что ватрушек с творогом напекла, горячие еще. Может, к ним сгоняем?
Лена сжала в руке рулетку так, что побелели костяшки пальцев. К ним сгоняем. Конечно. К свекрови, Галине Петровне, где всегда чисто, накрахмалено и пахнет сдобой, а не грунтовкой и растворителем. Где Сергей снова превратится в маленького мальчика, которому подкладывают лучшие куски, а Лена будет выслушивать бесконечные советы о том, что у хорошей хозяйки муж не должен жить в руинах, и что «нормальные женщины» успевают и работать, и уют создавать, и мужа ублажать.
— Сергей, мы договаривались. Сегодня заканчиваем пол в зале. Я не могу больше жить на мешках с цементом, я спотыкаюсь об них по ночам, — твердо сказала Лена, подходя и забирая у него из-под ног пачку ламината.
Он нехотя встал, почесывая живот через растянутую футболку. За три года брака Сергей как-то незаметно, плавно перетек из категории «перспективный и внимательный» в категорию «домашний инвентарь», причем не самый полезный. Он вроде бы был, занимал место, требовал ухода, но пользы от него становилось всё меньше. Зарплата у него была скромная, амбиций — ноль, зато претензий к быту — вагон. Ремонт Лена тянула практически одна: и финансово, и организационно. Квартира досталась ей от бабушки еще до свадьбы, и Лена хотела сделать из старой «хрущевки» настоящее семейное гнездышко.
Звонок в дверь прозвенел резко, требовательно, заставив Лену вздрогнуть. Гостей они не ждали, да и звать кого-то в этот бедлам было просто стыдно.
— О, это, наверное, мама! — оживился Сергей, моментально теряя свою ленивую вальяжность и бросаясь в коридор. — Она говорила, что, может, заскочит, если мы не приедем.
Лена закатила глаза, чувствуя, как внутри закипает раздражение. «Заскочит» у Галины Петровны обычно означало инспекцию с пристрастием. Но когда дверь распахнулась, на пороге стояла не только свекровь с неизменными судками в руках, но и золовка — Марина. Младшая сестра Сергея, любимица матери, «цветочек», которому вечно не везло с климатом, работой и мужиками.
Марина выглядела заплаканной, тушь размазалась черными кругами под глазами, делая её похожей на грустную панду, а рядом с ней стояли два огромных, пухлых чемодана.
— Ой, Леночка, привет, — Галина Петровна по-хозяйски переступила порог, даже не глядя на невестку, и сразу начала командовать. — Сережа, возьми у сестры сумки! Тяжелые же! Ну что застыли? Проходите, не в дверях же стоять, сквозняк напустите.
Лена растерянно моргнула, отступая назад и пропуская процессию. Грязь с уличных ботинок гостей тут же перекочевала на свежий, еще не накрытый пленкой пол в коридоре, который Лена мыла полчаса назад.
— Что-то случилось? — спросила Лена, кивнув на чемоданы.
— Случилось, Леночка, случилось, — трагическим шепотом сообщила свекровь, развязывая пестрый шарф. — Этот ирод, Виталик, выгнал нашу девочку! Представляешь? Сказал, что устал от её характера! От какого характера? Она же ангел, мухи не обидит!
Марина, шмыгнув носом, прошла в комнату — ту самую, с новыми обоями, и плюхнулась на диван, на который Лена только утром с трудом натянула защитный чехол, чтобы не испачкать строительной пылью.
— Он сказал, что я не умею готовить и трачу много денег, — зарыдала Марина, вытирая глаза рукавом дорогой куртки. — А я просто хотела новые сапоги! Разве это преступление?
— Ну тише, тише, маленькая, — Сергей тут же подсел к сестре, обнимая её за плечи и гладя по голове. — Поживешь пока у нас, успокоишься, придешь в себя.
Лена замерла. Внутри начало подниматься что-то горячее и колючее, похожее на панику.
— Поживешь? — переспросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Сереж, где? У нас ремонт в разгаре. В спальне мы спим, там даже шкафа нет, вещи в коробках до потолка. В зале, видишь, пола нет наполовину, инструменты везде, провода торчат.
— Ой, ну что ты начинаешь? — недовольно отмахнулась Галина Петровна, распаковывая судки на кухонном столе, который Лена еще не успела протереть. — Свои же люди, не чужие. Потеснитесь. Мариночке сейчас покой нужен, стресс у человека, нервный срыв может быть. Постелите ей здесь, в зале. Диван же есть, вполне удобный.
— Галина Петровна, здесь пыль столбом стоит, краской пахнет, мы окна не закрываем сутками. У Марины аллергия на всё подряд, вы же сами говорили, когда она работать не хотела, — попыталась воззвать к разуму Лена.
— Ничего, проветрите получше, — безапелляционно заявила свекровь, доставая те самые ватрушки. — А ремонт этот ваш... Вечно вы что-то затеваете. Жили же нормально, чисто было, уютно. Нет, надо было всё разворотить, пыль развести.
Вечер прошел как в тумане. Лена пыталась продолжить работу, но под сочувствующие вздохи свекрови и громкие рыдания золовки делать это было невозможно. Марина заняла ванную на целый час, израсходовав всю горячую воду из бойлера и половину лениного дорогого шампуня для восстановления волос. Сергей вместо укладки ламината пил чай с мамой и слушал бесконечные истории о том, какой Виталик подлец и негодяй.
Лена молча мыла кисти в раковине, стараясь не слушать их разговоры. Она надеялась, что это временно. На пару дней, пока Марина не найдет квартиру или не помирится с мужем. Максимум на неделю.
Но прошла неделя, за ней потянулась вторая. Марина не собиралась ни съезжать, ни искать работу, ни мириться с мужем. Она просыпалась к обеду, выходила на кухню в ленином шелковом халате (своего у нее, разумеется, не оказалось), брезгливо морщилась от вида немытой чашки (которую сама же и оставила с вечера) и начинала жаловаться на шум.
— Лена, ну сколько можно жужжать с утра пораньше? У меня мигрень! — кричала она из гостиной, где теперь царил хаос из её вещей. Косметика, одежда, грязные тарелки были разбросаны по всему периметру, превращая комнату в свалку.
Лена стиснула зубы, чувствуя, как пульсирует висок.
— Марина, время два часа дня. Мне нужно закончить плинтуса. Если я не буду жужжать, мы так и будем жить в этом свинарнике. Кстати, ты не могла бы убрать свои вещи с подоконника? Мне нужно повесить карниз, я не могу добраться до окна.
— Потом уберу, мне сейчас плохо, — лениво отмахивалась золовка, переворачиваясь на другой бок. — Сережик, сделай мне кофе, а? Только с пенкой, как я люблю.
И Сережик делал. Он вообще расцвел: дома теперь было весело, мама заходила почти каждый день, приносила еду, Марина развлекала беседами и сплетнями. А то, что жена ходит серая от усталости, работая на двух работах, чтобы оплатить стройматериалы, и по вечерам ползает на коленях с тряпкой, пытаясь отмыть следы пребывания гостей, его как-то не касалось.
В одну из пятниц Лена вернулась домой пораньше. У неё было хорошее настроение — она наконец купила шикарные шторы, плотные, изумрудного цвета, последний штрих для гостиной. Ей хотелось верить, что если повесить шторы, комната преобразится, станет похожа на дом, и Марина поймет, что пора и честь знать. Уютное семейное гнездо не предполагало наличия взрослых, капризных кукушат.
Открыв дверь своим ключом, она услышала голоса. Смех, звон бокалов, какую-то музыку.
В прихожей стояли чужие мужские ботинки большого размера. Лена прошла в комнату и замерла, выронив пакет со шторами из рук.
Посреди её свежеотремонтированной гостиной, прямо на новом светлом ламинате, который она укладывала своими руками в прошлые выходные, сбивая колени в кровь, стоял стол. За столом сидели Марина, Галина Петровна и какой-то незнакомый мужчина с красным лицом. На столе — вино, закуски, жирная копченая рыба, разделанная прямо на газете... А газета лежала на дорогой полированной поверхности нового журнального столика без скатерти. Жирные пятна уже пропитались сквозь бумагу.
Но самое страшное было не это.
Марина курила. Сидела на диване, стряхивая пепел в блюдце, балансирующее на мягком подлокотнике. Дым сизыми кольцами поднимался к потолку, впитываясь в те самые обои цвета топлёного молока, впитываясь в свежесть, которую Лена так старательно создавала.
— Что здесь происходит? — голос Лены дрогнул, но прозвучал громко в наступившей тишине.
Компания замолчала. Марина лениво выпустила струйку дыма в потолок.
— О, Ленка пришла. Знакомься, это Игорь. Мы тут немного посидели, расслабились, у мамы давление скакало, решили полечиться.
— Я вижу, как вы лечитесь, — Лена подошла к окну, перешагнув через чью-то сумку, и распахнула его настежь. Холодный осенний воздух ворвался в комнату, смешиваясь с табачным смрадом. — Марина, ты куришь в квартире? Я же просила! Мы только поклеили обои! И у тебя же, кажется, страшная аллергия на всё, даже на строительную пыль?
— Ой, да ладно тебе, выветрится, — скривилась золовка, даже не думая тушить сигарету. — Что ты такая душная вечно? И закрой окно, холодно же, продует. Аллергия у меня на грязь, а не на хороший табак.
Галина Петровна, раскрасневшаяся от вина, подбоченилась, поправляя прическу.
— Лена, ну что ты сразу скандал затеваешь с порога? У девочки личная жизнь налаживается, радоваться надо. Игорь — очень приличный человек, предприниматель.
Лена посмотрела на «приличного человека», который сальным взглядом оглядывал её фигуру, и её затошнило.
— Я прошу всех посторонних покинуть квартиру. Сейчас же. А ты, Марина, туши сигарету и собирай вещи. Хватит. Гостиница закрывается.
— Чего? — Марина удивленно подняла выщипанные брови. — Мам, ты слышала? Она меня выгоняет! На улицу!
В этот момент в комнату вошел Сергей, неся из кухни очередную тарелку с нарезкой. Он улыбался, пока не увидел лицо жены.
— О, Ленусь, ты уже дома? Присоединяйся! Мы тут Игоря с Маришей знакомим...
— Сережа, — Лена посмотрела на мужа в упор, и он осекся. — Пусть они уйдут. Я устала. Я хочу тишины в своем доме. И Марина здесь больше жить не будет. Две недели превратились в месяц, месяц превратился в ад.
Сергей замялся, бегая глазами от жены к матери, как нашкодивший школьник.
— Лен, ну куда она пойдет на ночь глядя? Ну давай завтра обсудим, сядем, поговорим...
— Нет, Сережа. Не завтра. Сейчас.
Галина Петровна медленно поднялась из-за стола. Лицо её пошло некрасивыми красными пятнами гнева.
— Ты что себе позволяешь, милочка? Ты кого выгоняешь? Это семья твоего мужа! Родные люди! Ты должна уважать их!
— Это моя квартира, Галина Петровна. И я имею право решать, кто здесь живет и кто курит на моем диване, — тихо, но твердо сказала Лена, чувствуя, как дрожат руки, но не от страха, а от ярости.
И тут свекровь прорвало. Она набрала в грудь воздуха, словно оперная певица перед высокой нотой, и завопила так, что задрожали стекла в серванте.
— Как вы смеете так поступать с моей дочерью? Это и её квартира, а вы со своим ремонтом заладили!
Тишина, повисшая после этих слов, была звонкой, оглушающей. Лена даже на секунду подумала, что ослышалась.
— Простите, чья это квартира? — переспросила она очень медленно.
— Наша! Общая! — продолжала кричать Галина Петровна, и соседи, наверное, уже прилипли к дверным глазкам на площадке. — Сережа твой муж! Значит, всё здесь общее! А Марина — его сестра! Ей жить негде, у нее трагедия, а ты... Ты эгоистка! Только о своих тряпках и обоях думаешь! Мы к тебе со всей душой, а ты кусок хлеба жалеешь!
Лена посмотрела на Сергея. Она ждала, что он сейчас рассмеется, скажет матери, что она бредит, что квартира куплена бабушкой Лены за двадцать лет до их знакомства, и у Сергея здесь нет ни метра, даже прописки постоянной нет. Но Сергей молчал. Он стоял, опустив голову, и ковырял вилкой колбасу на тарелке.
— Сережа? — позвала Лена. — Ты ничего не хочешь сказать маме? Объяснить ей ситуацию с документами?
Он поднял на нее глаза — виноватые, бегающие, пустые.
— Лен, ну правда... Мама права в чем-то. Мы же семья. Ну что тебе, жалко, что ли? Комната же большая... Поживет еще немного...
В этот момент внутри у Лены что-то с треском оборвалось. Словно лопнула та натянутая струна, на которой держалось всё её терпение, вся любовь, всё желание быть «хорошей девочкой» и удобной женой. Она вдруг увидела их всех очень ясно, без прикрас, словно под увеличительным стеклом. Наглую, ленивую, самодовольную Марину. Вздорную, хамоватую Галину Петровну, уверенную в своей безнаказанности. И Сергея — бесхребетного, равнодушного предателя, который готов скормить жену родственникам ради собственного комфорта и маминого одобрения.
Лена спокойно подошла к столу, взяла бутылку вина и вылила остатки прямо в раковину на кухне, проходя мимо ошарашенного мужа. Потом вернулась и открыла входную дверь настежь.
— Вон, — сказала она. Не кричала, нет. Голос был ровным и холодным, как лезвие строительного шпателя.
— Что? — опешила Галина Петровна, не привыкшая к отпору.
— Все вон. И ты, Марина. И ваш кавалер. И вы, Галина Петровна.
— Сережа, ты слышишь, как она с матерью разговаривает?! — взвизгнула свекровь, хватаясь за сердце. — Сделай что-нибудь!
— И ты, Сережа, тоже, — добавила Лена, глядя мужу в глаза. — Собирай вещи. Иди к маме. Вместе с сестрой. Там места много, ватрушки вкусные, мама добрая.
— Лен, ты чего? Ты с ума сошла? — Сергей побледнел, понимая, что это не шутка. — Из-за ерунды разводиться? Из-за гостей?
— Это не ерунда, Сережа. Это твоя мать только что заявила права на мою собственность, а ты промолчал. Ты позволил превратить наш дом в притон. Ты не муж. Ты просто сын своей мамы. Вот и будь им.
— Да я... Да мы сейчас полицию вызовем! — начала Марина, пытаясь встать в позу и изобразить жертву.
— Вызывай, — кивнула Лена. — Я как раз покажу им документы на квартиру и заявление напишу о незаконном проникновении посторонних лиц. И про порчу имущества добавлю — диван-то прожжен, Марина. Я видела дырку на подлокотнике.
Упоминание полиции и испорченного дивана подействовало отрезвляюще. Игорь, «приличный человек», бочком-бочком выскользнул в дверь первым, буркнув что-то про срочные дела и забытый утюг.
Галина Петровна, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, начала суетливо собирать со стола свои судки и вилки.
— Ноги моей здесь больше не будет! Прокляну! Сережа, собирайся! Нечего тебе с этой мегерой оставаться! Она тебя не достойна! Мы найдем тебе лучшую!
Сергей вяло поплелся в спальню, но Лена преградила ему путь.
— Вещи я тебе соберу завтра и выставлю за дверь в коробках. Сейчас уходите. Все. Немедленно.
— Но мне спать негде... — заныл муж.
— У мамы. В тесноте, да не в обиде.
Выпроваживание заняло еще минут двадцать. Были крики, проклятия, попытки Марины утащить ленин фен («он мне нужнее, у меня волосы густые!»), угрозы судами и небесной карой. Но Лена стояла скалой. Когда за ними наконец захлопнулась дверь, она дважды повернула замок. Потом накинула цепочку.
Тишина. В квартире наконец-то наступила блаженная, звенящая тишина. Только пахло табаком, перегаром и дешевыми духами золовки.
Лена устало опустилась на низенькую мягкую банкетку в прихожей и закрыла лицо руками. Она думала, что заплачет. Но слез не было. Было только огромное, невероятное облегчение. Словно она сбросила с плеч мешок с тем самым цементом, который таскала на пятый этаж без лифта. Дышать стало легче.
Она встала, прошла в комнату. Открыла окна еще шире, выветривая смрад чужого присутствия. Собрала со стола грязную посуду, брезгливо, двумя пальцами, выкинула газету с рыбьими хвостами в мусорное ведро. Потом взяла тряпку, ведро с водой и начала методично, сантиметр за сантиметром, отмывать пол.
С каждым движением руки ей становилось легче. Она отмывала не просто грязь. Она отмывала свою жизнь от налипшего на нее чужого эгоизма, от ложных обязательств и навязанного чувства вины.
Развод был грязным и неприятным. Галина Петровна все-таки попыталась судиться, доказывая, что ремонт делался на «совместные средства», и требовала компенсации или долю в квартире. Сергей на заседания не приходил, трусил, присылал адвоката, которого, очевидно, наняла мама на последние сбережения. Но у Лены были все чеки. Каждая банка краски, каждый рулон обоев, каждый винтик — всё было оплачено с её именной карты. Сергей же последние полгода официально нигде не работал, перебиваясь случайными заработками, которые уходили «на бензин» и обеды.
Судья, пожилая строгая женщина в очках, быстро разобралась в ситуации. Квартира осталась при Лене, все финансовые претензии отклонили.
Прошло полгода. За окном уже звенела капель, и воздух пах весной.
Солнце заливало гостиную теплым светом. Шторы — те самые, плотные, изумрудного цвета, которые она тогда купила — мягко обрамляли окно, создавая уютный полумрак. На полу, чистом и блестящем, играли солнечные зайчики. Ремонт был закончен до последнего штриха.
Лена сидела в удобном кресле с книгой, поджав ноги. Она похудела, сменила прическу на более короткую и дерзкую, и, странное дело, стала выглядеть моложе лет на пять. Без вечного напряжения, без ожидания подвоха, без необходимости обслуживать взрослого инфантильного мужчину, она расцвела.
Телефон звякнул на столике. Лена посмотрела на экран — незнакомый номер. Обычно она не брала трубку с неизвестных, но тут почему-то рука сама потянулась.
— Алло?
— Лен... Привет.
Голос Сергея звучал жалко, неуверенно и как-то надтреснуто. Лена даже не сразу его узнала.
— Привет, Сережа. Что-то хотел?
— Да я так... Узнать, как ты. Как ремонт? Доделала?
— Доделала. У меня всё прекрасно.
Пауза затянулась. Лена слышала его тяжелое дыхание и какой-то шум на заднем фоне — звонкий, заливистый лай собаки и женский визгливый крик: «Тузик, фу! Перестань грызть мои туфли!».
— Слушай, Лен... Может, встретимся? Кофе попьем? Я тут подумал, глупо всё вышло тогда. Мама перегнула, конечно, погорячилась. Но мы же не чужие люди, столько лет вместе. Я скучаю.
Лена усмехнулась, перевернув страницу книги.
— А как же Марина? Как мама? Как ваша дружная большая семья?
— Ой, не спрашивай, — голос Сергея стал совсем тоскливым, полным безнадежности. — Живем все вместе, в трешке. Марина с Игорем разбежалась через неделю, вернулась к нам. Характер у нее, сама знаешь... Ещё и собаку завела, терьера этого, который лает постоянно, спать не дает. Там дурдом, Лен. Мама пилит целыми днями, Маринка орет, делить им кухню тесно, две хозяйки у плиты — это война. Я домой идти не хочу после работы, в парке на лавке сижу до ночи.
— А ты работаешь? — искренне удивилась Лена.
— Пришлось. Грузчиком устроился на склад, больше никуда не берут быстро, а деньги нужны. Лен, ну давай попробуем, а? Я изменился, правда. Я всё осознал. Я понял, как с тобой хорошо было. Тихо, спокойно, чисто.
Лена посмотрела на свою идеальную гостиную. На вазу со свежими тюльпанами на столе. Вспомнила тот вечер, прокуренную комнату, наглый взгляд золовки и крик свекрови: «Это и её квартира!».
— Знаешь, Сережа, — мягко сказала она. — Я верю, что ты понял. Но понимание пришло слишком поздно. У меня теперь другая жизнь. И в ней нет места ни тебе, ни твоей маме, ни твоим проблемам, ни лающей собаке Марины.
— Но Лен... мы же любили друг друга...
— Прощай, Сережа. И маме привет передавай. Скажи, я ей искренне благодарна.
— За что?! — опешил бывший муж.
— За то, что она тогда так громко кричала. Если бы не она, я бы, может, еще лет десять терпела, тянула тебя и твою семейку на себе. А так — глаза открылись, и я свободна.
Лена нажала отбой и заблокировала номер. Потом встала, сладко потянулась и пошла на кухню варить кофе. Свежемолотый, ароматный, именно такой, как она любила. И пить она его будет из своей любимой фарфоровой чашки, в абсолютной тишине и покое своего собственного, отвоеванного и любимого дома.
А где-то на другом конце города, в тесной, забитой вещами квартире, Галина Петровна кричала на сына за то, что он мало зарабатывает, Марина скандалила из-за испорченных собакой туфель, а Сергей с тоской вспоминал запах краски, новые обои цвета топлёного молока и уютную женщину, которую он так глупо потерял, поверив, что имеет право на то, что ему никогда не принадлежало. Жизнь, как строгий, но справедливый прораб, всё расставила по своим местам, выставив каждому счет согласно проделанной работе.
У меня есть другие рассказы: