Кукушки. Глава 76.
Тихая осень сошла на землю. В небе кружили журавли жалобно крича и прощаясь с краем, а сердце Емилии словно рвалось на части, когда слышала она этот крик. Где бы она не находилась, помогла бы матери или мужу на мельнице, мыла бы ребятишек в бане или мешала снадобья для прихворнувшего отца, она всюду видела какие-то нерадостные, а порою даже страшные знаки: птицу, залетевшую в избу, внезапный вой собаки, падение иконы. Она молилась больше обыкновенного прося Бога оградить их от беды, но искренние её молитвы совсем не помогли.
Зависть сходна с ржой, изъедает до основания будь то человек или металл. Не покоя Тимофею, ушла радость из его жизни. Смотрит на избу Егора - завидует, злится от того, что пасека Леонида не его. А они словно и не замечают его косых взглядов, в доме привечают, детишек его обиходят да подарками радуют.
-Ты вот, что, Стешка, пошукай там, в народе, -сказал он своей помощнице в неблаговидных делах, - что говорят про Егора и Леонида, есть ли недовольные ими и чем, может обидели кого невзначай дурным словом али поступком? Что ж они живут себе припеваючи и в ус не дуют, когда мы с тобой здесь такие лишения терпим, -Трофим так посмотрел на бабёнку, что у той от страха враз коленки затряслись. Уж очень он был страшен в своей злобе, словно человеческое в нём прочь уходило, оставляя место для дьявольского.
-Отчего же не поспрошать? Прям сегодня и пробегусь по избам, только сдаётся мне, никто не откликнется, не замечены они были ни в чём дурном, наоборот, уважают их все, при встрече кланяются, -ответила она, поглядывая на краюху хлеба, лежащего возле руки собеседника. От голода живот сводило, уж несколько дней не ела она толком, побираясь объедками да травой.
Судьба у Стешки была такой, батрачить на чужих людей, ибо ничего другого она не умела, не было в её руках никакого мастерства, да и работала она так себе, из-под палки, оттого и редко зазывали её в работники. Хорошо, что муж её сейчас подрабатывал пастухом, взялся пасти большой табун общинных лошадей, получая за свою работу еду от односельчан и подкармливая тем жену и детей.
-Не жадные Егор с Леонидом-то, людям помогают, церковь вот обновили, для иконостаса иконы аж из Тобольска привезли и с общины за то денег не взяли! –продолжила она свою речь, невольно глотая слюну.
-Много ты понимаешь, -взъярился на её слова Тимофей, -хорошо рассуждать, когда мошна полна, а коли денег отродясь в руках не бывало? Не от хорошей жизни я в сторожа подался. Что на хлебушек уставилась? Его ещё заслужить надобно! –зло сказал он.
-Бога гневишь ты, Тимофей Саввович, у тебя вот и хлеб имеется, а всё недоволен, гляди в оба, не то и последнего лишиться можно, -огрызнулась Стешка, уходя с пасеки Леонида.
-Иди-иди, -буркнул ей вслед Тимофей, -ещё яйца курицу учить станут! Настроение его внезапно улучшилось, ведь придумал он, как недругам своим насолить и в стороне остаться.
Через несколько дней в Кокушках исчез в ночном общинный табун лошадей. Исчез без следа, вернее они были, но только до реки, а дальше как не пытались их найти кокушенцы, но так и не сумели. Пастуха, проспавшего лошадей, срочно увезли в волость, где знающие люди его допытали и под угрозою собственной своей жизни указал он на то, что табун угнали Егор и Леонид, а Стешка, спешно привезенная в Шороховское для следствия его слова подтвердила. Мол дескать своими глазами всё видела и на иконе об том поклялась.
Маховик немедленной расправы закрутился тут же и Егора с Леонидом заарестовали, привезли в Шороховское, а оттуда отправили их сначала в уезд, а после суда в Тобольск, в тюрьму. Где и кому перешли они дорогу было никому не ясно, почему суд поверил пастуху и его жене тоже, но факт остается фактом, сгинули мужики бесследно, словно корова их языком слизала. И что странно уехал из Кокушек за несколько дней до исчезновения табуна и Тимофей, вроде как по делам, но какие у него дела враз образовались не знала даже жена.
Тихо в доме Егора словно покойник лежит. Уж сколь дней тихо. Как рассказал заезжий купец, приехавший договориться о покупке шкурок зимой, весть о том, что томятся Егор и Леонид в тобольской тюрьме. Собрались после его отъезда все близкие люди вкруг стола, Семён с Фешей, Манефа, Емилия, детишек на улке оставили, чтобы не мешали они серьезному разговору. Хотя какой это разговор был, когда бабы слезами улились и от горя не соображают ничего. Пришибленные, словно топором ударенные, тычутся в Фешу, как слепые кутята, а та и помочь не в силах.
-Цыц, бабы! –прикрикнул на них Семён, только силы в нём, как в детском кулачке, голос, как у котенка, слабенький, -хорош нюни распускать, энтим вы мужикам нашим не поможете. Давайте думать, как жить дальше станем? Ты, Манефа с пасекой управишься? -спросил он невестку и та, вытерев слёзы кивнула в ответ.
-Справлюсь, Семён Ксенофонтович, невелики наши детки, но помощниками моими станут, -сказала она.
-А ты, Емилия, с мельницами что делать думаешь? –обратился он к дочери.
-Тимофея во главе поставлю, как вернется, пока сама управлюсь, -сказала та тихо и тут же, окрепнув голосом добавила, -только сдаётся мне, что надобно наших мужиков из тюрьмы выручать!
-Это как же? –всплеснула культяпками Феша, -разве ж возможно это?
-Не знаю, возможно али нет, но собираюсь я в Тобольск, к самому губернатору в ноги хочу поклониться, не тех людей заарестовали да в тюрьму посадили! Такой табун-это вам не иголка в стоге сена, где-то его продали, а значит имеется тот, кто это сделал!
-Не мели ерунды, дочка, где это слыхано, чтобы на вербе репа росла, где видано-приказной добрый человек?
-А я до губернатора дойду, в ноги ему паду, пущай новое расследование проводит, да только не виноваты наши мужики! Мой Егорка в ту ночь под боком лежал, храпел, не шевельнулся, а его в кандалы! –выкрикнула она, не сумев сдержать в себе эмоции, рвущиеся наружу.
-И мой Лёнечка спал, как убитый, -подтвердила её слова Манефа, -только и встал разочек, чтобы до ветру дойти да корову в стайке проверить, стельная она у нас была.
-Спалиии, -передразнил женщин Семён, чувствующий сейчас своё полное бессилие что-либо изменить, -только лавку к делу не пришьёшь! Перешли дорогу наши мужики кому-то сильно, оттого и в тюрьме оказались. А ты, Емилия, мысли свои из головы выброси! До Тобольска ни одна верста, при хорошем раскладе только к весне туда и доберешься, да и то, если волки по дороге не съедят да лихие людишки на жизнь твою не позарятся. Знаю, езживал, много опасностей на пути встречал.
-Ну и пусть! –упрямо сказала Емилия, -только я всё равно пойду! Присмотришь за моими ребятишками? –спросила она у Манефы, та, носящая ребенка под сердцем только кивнула головой в знак согласия.
-А ты, что молчишь, мать? - спросил у жены Семён, поворачивая голову к ней.
-Матери любое дитя дорого, сердце болит за Лёнечку, за Егора переживательно, но и тебя, Емилия потерять не могу. Ты характером в прабабку свою пошла, Любаву, хоть и притихла ты за спиной мужа своего, но я-то знаю, кто в вашем доме голова! Решила-иди, мы пока могутные, за ребятишками присмотрим, а мельницы и постоят пока, дай бог вернётесь, когда, вот и они работать начнут. Вот всё говорят, что бабы народ слабый, только в нашем роду таких отродясь не бывало!
-Ой, бабы-дуры, как курице не быть петухом, так бабе мужиком, - вздохнул Семён, поняв, что спорить сейчас бесполезно, - есть у меня кой-какие запасы, хватит чтобы мужей ваших выкупить. Только пойти придется тебе пешком, под видом нищенки убогой, чтобы ни одна живая душа на тебя покуситься не могла, - сказал он и добавил, - значит решено, по первому морозцу- в путь! До Шоровского доставим, а там как получится. На том и решим. Задумчивые они разбрелись по своим избам, гадая, что ждёт их впереди.
На следующей день Феша с трудом дошла до дома дочери. Ноги нещадно болели и ныли, сказывалась тяжелая прошлая жизнь и возраст. Ей хотелось переговорить с Емилией с глазу на глаз так, чтобы всё видящий Семён в этот раз ничего не знал о их разговоре. Та готовилась к поездке, собирала вещи в котомку и думала о том, кому оставить мельницы на время её отсутствия. Было ли ей страшно? Очень! Ведь за всю свою жизнь она была только несколько раз в Шороховском на ярмарке совсем не представляя, что твориться за пределами их деревень.
-Присядь, донюшка, -попросила Феша, проходя к столу, -ребятишки твои где, не вижу?
-До тетки Манефы пошли, та давеча соты медовые им пообещала, так они с раннего утра ногами стричь начали, готовы были ещё ночью на пасеку бежать, -ответила ей Емилия, присаживаясь рядом.
-Что случилось, матушка? Неужто передумала меня за Егором отпустить? –спросила гостью она, разглаживая руками подол своего сарафана.
-Помнишь, как я тебе маленькой сказки сказывала? –спросила Феша дочь, удивившуюся её вопросу.
-Конечно помню, я клала тебе голову на колени, а ты гладила мои волосы руками и рассказывала разные сказки, -сказала она.
-Вот и сейчас приляг доченька, я тебе сказку новую расскажу, -попросила её мать.
-Что ты, матушка, разве ж я маленькая? У самой уже детки имеются! –возразила ей Емилия.
-А ты ляжь, с тебя не убудет, да послушай, -тихо, но настойчиво сказала Феша и дочь не посмела её ослушаться.
-Где теперь озеро Теренкуль, было село большое, - начала свою сказку мать, -да уж народ
был в том селе, как камень. Ни хлеба, ни молока ни в долг, ни дарма. Уж и нищие туда не хаживали. Вот раз старичок пришел на село, старенький, а это Илья-пророк был, -пояснила она. Подошел к одной избе и просит:
— Хозяюшка, дай напиться.
А та и говорит:
— Не для тебя я воду нашивала.
Пошел Илья-пророк к другой избе, просит:
— Хозяюшка, подай страннику ковшик, воды испить.
А та и говорит:
— Не для тебя я плечи гнула, воду нашивала.
Пошел тогда Илья-пророк к попу:
— Батюшка, подай страннику напиться.
А он и слова не сказал, собак на его выпустил. Посмотрел Илья-пророк тогда на небо, да и говорит:
— Господи, во селе сем воды нетути.
И послал Господь на село воду: из реки плывет, из земли идет и дождем бежит, а люди-то, как где был кто, так словно приклеены. И стало на том месте озеро. А под озером село
большое, в неурочный час под нечисто слово и увидеть можно, да не обрадуешься.
-К чему, матушка, сказка твоя, не пойму, -спросила Емилия продолжая лежать на её коленях.
-Разные люди тебе по дороге попадутся, донюшка, но ты одно должна помнить, как ты к людям относиться станешь, так и они к тебе. Скажут, к примеру, тебе худое, а ты улыбнись, будто бы и не слыхала вовсе, плюнут вслед, утрись и дальше иди, Бог- то он не Ермошка, всё видит немножко, будет и им награда. Бабка моя, Любава Григорьевна, сурова была, а как уходить стала к себе в скит призвала. Повез меня отец за тридевять земель, я хоть мала была, а хорошо всё помню. Остались мы с ней наедине, а она мне и говорит:
-Видали ли ты, Феша подорожник, что растет у дороги? А я ей отвечаю, что мол видала, тогда она снова спросила меня для чего он нужен, а я ответила, чтобы раны лечить людям.
-А знаешь ли ты, что хотел раньше подорожник расти на пригорке, там ветерок, тепло и до солнца рукой подать, но жили там высокие травы, которые совсем не хотели, чтобы жил подорожник с ними, оттого и выселили они его ниже. Расправил он листья свои намереваясь жить здесь долго и счастливо, но жестокие травы и цветы прогнали его и с этого места. Так спускался он всё ниже и ниже, пока не оказался у самой кромки дороги.
Пыльно здесь, телеги ездят туда-сюда, люди ходят, топчут его все, кому не лень. Отчаялся подорожник, от того, что он не такой красивый, как другие травы, повесил листья свои и потерял веру в себя. Шёл по той дороге человек и стер он ноги свои до крови. Больно ему, нерадостно. И вдруг он увидел у дороги подорожник.
-Слава Богу! –воскликнул он и приложил сорванные листы подорожника к своим ранам, чтобы исцелить их. Ему не нужны были в этот момент красивые травы и цветы, лишь подорожник был его спасением! И воспрял духом подорожник и раскинул гордо свои листья, свысока поглядывая на тех, кто ещё недавно гнал его с пригорка.
-Так и ты, деточка, -сказала она мне, будешь жить как те подорожники, исцеляя не только раны, но и души людей. Мне много, что удалось, Емилия, -сказала Феша, поднимая дочь, - вы, Семён, люди, которым я помогла, пришёл твой черед. В ту встречу Любава передала мне образок особенный, велела хранить его как зеница око и передать тебе. Так и сказала, для твоей дочери словно знала, что ты появишься на свет. Он заговоренный от всех недугов и спасет тебя от беды –она достала из – за пазухи теплый от её тела образок и надела на шею дочери, быстро прошептав слова, переданные ей Любавой.
-Отчего же, матушка, не помог образок тебе руки твои сберечь? –спросила её Емилия.
-Как же не помог? –удивилась та, -очень даже помог, да ели бы не он разве встретила бы я отца вашего, разве была бы жизнь моя столь счастливой? Не бойся испытаний, доня, они даны нам, чтобы ценили люди то, что имеют да становились сильнее. Молиться за тебя стану день и ночь, лишь бы с вами, дети мои, всё ладно было. Когда уходить надумала? –спросила она.
-Послезавтра с Валеевыми до Шороховского еду, а там у Егоровой родни задержусь чуток и дальше путь искать стану.
-Храни тебя, Бог, доня моя! –сказала Феша, испытывая в тот момент такую боль, что не передать словами. Словно вырвали у неё из груди сердце и вставили вместо него ледяную глыбу, от которой холодели руки и ноги, вот как страшно ей было за детей своих.