— Алёша, я больше не могу! — голос Инны дрожал. — Понимаешь? Не могу!
Алексей замер у порога кухни с пакетом продуктов. В коридоре скрипнула дверь — бабушка выглянула из комнаты, увидела его лицо и тихо закрылась обратно.
— Что случилось?
— Случилось? — Инна развернулась, глаза красные. — Я три года живу не в своём доме. Хочу посмотреть фильм — она садится рядом, комментирует каждую сцену. Хочу приготовить ужин — стоит над душой, учит резать лук. Вчера я вышла из душа в полотенце — она в коридоре, ждёт, когда ванная освободится. В моём доме, Алёша!
— Она не специально...
— Я знаю, что не специально! — Инна ударила ладонью по столу. — Но мне от этого не легче. Я не могу с тобой переспать, потому что стены картонные и она кашляет за стенкой. Я не могу поругаться с тобой, потому что она тут же выходит мирить. Я не могу просто побыть одна — она всё время здесь!
Алексей поставил пакет на стол. В голове билась мысль: она права. В чём-то права. Он и сам замечал, как бабушка заходит без стука, как переставляет вещи на кухне, как включается в любой разговор.
— Поговорю с ней.
— Ты говоришь это два года, — Инна устало опустилась на стул. — Ничего не меняется. Она не слышит. Или не хочет слышать.
Из комнаты донёсся звук — бабушка включила телевизор погромче. Она так делала, когда они ссорились. Делала вид, что не слышит.
— Выбирай, — сказала Инна тихо. — Я или она.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Алексей молчал. Смотрел на жену — усталую, с тёмными кругами под глазами. Вспомнил, как месяц назад она заперлась в ванной и плакала. Он тогда не спросил почему. Не хотел знать.
— У тебя неделя, — сказала Инна и вышла из кухни.
Вечером Алексей курил на балконе. Инна ушла к маме, бабушка сидела в комнате перед телевизором. Он слышал, как она переключает каналы — щёлк, щёлк, щёлк — и не может ни на чём остановиться.
Двадцать лет назад в этой квартире всё было по-другому. Отец пил на кухне, мать собирала чемодан, а он, семилетний, цеплялся за её юбку.
— Мама, не уходи...
— Лёша, я больше не могу. Понимаешь?
Те же слова. Слово в слово.
Мать ушла. Отец пил ещё два года, потом умер. Осталась бабушка — единственная, кто его не бросил.
Алексей затушил сигарету. Это не одно и то же, сказал он себе. Инна не бросает ребёнка. Инна имеет право на свою жизнь.
Но в груди всё равно скребло.
Он вернулся в квартиру. У бабушкиной двери остановился, прислушался. Телевизор замолчал. Тишина.
Постучал.
— Да-да, — голос бодрый, слишком бодрый.
Она сидела в кресле, на коленях вязание. Спицы не двигались.
— Баб Лид, нам надо поговорить.
— Садись, внучек.
Он сел на край кровати. Не знал, как начать.
— Я всё слышала, — сказала бабушка. — Стены и правда тонкие.
— Прости.
— За что? — она отложила вязание. — Инночка права. Я старая. Мешаю.
— Не мешаешь...
— Мешаю, — она подняла руку, останавливая его. — Я ведь вижу. Как она смотрит, когда я захожу на кухню. Как замолкаете, когда я рядом. Думаешь, не понимаю?
Алексей молчал.
— Только вот что я тебе скажу, Лёша, — голос бабушки стал жёстче. — Эта квартира — моя. Твой дед её получал. Я здесь сорок лет живу. И если кому уходить — то не мне.
Он вздрогнул. Никогда не слышал от неё такого тона.
— Я не говорю, что кому-то надо уходить...
— Инна говорит, — перебила бабушка. — И ты выбираешь. Вот и выбирай.
Она взяла вязание, спицы застучали. Разговор окончен.
Алексей вышел, прикрыл дверь. Стоял в коридоре и думал: обе правы. Обе — и никто.
Инна вернулась через два дня. Молча прошла в спальню, молча легла. Алексей лёг рядом, не касаясь.
— Ты решил? — спросила она в темноту.
— Нет.
— Почему?
— Потому что это невозможный выбор.
Инна повернулась к нему.
— Знаешь, что сказала мама? Что я сама виновата. Что надо было сразу ставить границы. Что я три года терпела и теперь получаю закономерный результат.
— Твоя мама мудрая женщина.
— Моя мама живёт одна и не понимает ни черта, — Инна села на кровати. — Алёша, я не монстр. Я не хочу выгонять старого человека на улицу. Но я хочу жить. Своей жизнью. С тобой. Это так много?
Он не ответил. Не знал что.
— Может, отдельная квартира? — предложила Инна. — Рядом. Будешь навещать каждый день.
— На какие деньги?
— Найдём. Кредит возьмём.
— Она не согласится.
— Откуда знаешь?
— Знаю, — сказал Алексей. — Она сегодня дала понять: квартира её. Если уходить — нам.
Инна замолчала надолго. Потом легла обратно, отвернулась к стене.
— Тогда уходим, — сказала она глухо. — Вместе.
Утром он сказал бабушке:
— Мы съезжаем. Я и Инна.
Она резала хлеб к завтраку. Нож замер.
— Куда?
— Снимем что-нибудь. Пока.
— А я?
— Останешься здесь. В своей квартире.
Бабушка положила нож. Медленно, аккуратно, лезвием от себя.
— Бросаешь, значит.
— Не бросаю. Буду приезжать...
— Бросаешь, — повторила она. — Как мать твоя. Яблоко от яблони.
Алексей почувствовал, как кровь прилила к лицу.
— Это нечестно.
— А мне честно? — голос бабушки задрожал. — Я тебя вырастила. Кормила, одевала, ночей не спала. А теперь — спасибо, бабушка, живи одна, мы приедем как-нибудь?
— Ты сама сказала — квартира твоя.
— Я не это имела в виду!
— А что ты имела в виду?
Они стояли друг напротив друга — внук и бабушка, — и между ними висело что-то тяжёлое, чему не было названия.
— Я имела в виду, — сказала бабушка тихо, — что это мой дом. И ты — мой внук. И я думала, мы семья. А оказывается — нет.
Алексей хотел ответить, но из спальни вышла Инна. Увидела их лица, остановилась.
— Я могу помочь собраться, — сказала она неуверенно.
— Не надо, — отрезала бабушка. — Справлюсь.
И ушла к себе.
Они нашли квартиру через неделю — однушку на окраине, третий этаж без лифта, вид на гаражи. Обои в цветочек, мебель из девяностых, соседи сверху с маленьким ребёнком.
— Временно, — сказала Инна, распаковывая коробки. — Заработаем — переедем.
Алексей кивал. Каждый вечер звонил бабушке — она отвечала односложно, жаловалась на здоровье, клала трубку первой.
Через месяц у неё поднялось давление. Скорая, больница, капельницы. Алексей примчался ночью, сидел в коридоре, ждал врача.
— Стресс, — сказал доктор. — В таком возрасте опасно. Она одна живёт?
— Да.
— Плохо. Нужен присмотр.
Алексей вернулся домой под утро. Инна не спала, ждала.
— Как она?
— Стабильно. Но врач сказал — нельзя одной.
Инна долго молчала. Потом сказала:
— Я знала, что так будет.
— И что теперь?
— Не знаю, Алёша. Сиделка? Медсестра на полдня?
— У нас денег на эту квартиру еле хватает.
Инна легла, накрылась одеялом с головой. Он слышал, как она дышит — тяжело, неровно. Плачет?
— Я не виновата, — сказала она глухо. — Я просто хотела жить нормально.
— Я знаю.
— Тогда почему я чувствую себя чудовищем?
Он не ответил. Потому что сам не знал.
Бабушку выписали через пять дней. Алексей привёз её домой, помог подняться на четвёртый этаж. Квартира выглядела чужой — пыльной, нежилой. На кухонном столе лежала та самая чашка — из сервиза, который Инна когда-то ценила. Трещина через всю стенку, но бабушка не выбросила. Склеила.
— Сейчас чаю сделаю, — сказала она, хватаясь за спинку стула.
— Сиди. Я сам.
Он поставил чайник, достал заварку. Руки двигались автоматически — он знал эту кухню как свою. Потому что это и была его кухня. Двадцать лет.
— Лёша, — бабушка смотрела в окно. — Прости меня.
— За что?
— За то, что сказала тогда. Про мать. Это было жестоко.
Он сел напротив. Чайник зашумел.
— Ты была права, — сказал он медленно. — В чём-то. Я действительно выбрал уйти.
— Нет, — она покачала головой. — Ты выбрал жену. Это правильно. Так и должно быть. Я просто... — голос дрогнул. — Я испугалась. Остаться одной. В моём возрасте — страшно.
— Я понимаю.
— Не понимаешь. Тебе тридцать пять. Тебе кажется, что впереди вечность. А мне семьдесят шесть. И каждое утро я думаю — проснусь ли завтра? И если проснусь — зачем?
Чайник вскипел. Алексей налил чай в две чашки. В склеенную — бабушке.
— Я буду приезжать, — сказал он. — Чаще. И Инна... Инна тоже хороший человек. Она просто устала.
— Я знаю, — бабушка обхватила чашку ладонями. — Я и сама устала. От себя.
Они пили чай молча. За окном темнело. Где-то внизу сигналила машина.
— Лёша, — сказала бабушка вдруг. — Если со мной что-то случится — не вини себя. И её не вини. Мы все делали как могли. Просто... не получилось.
— Ничего не случится.
— Случится, — она улыбнулась. — Рано или поздно. Это нормально. Главное — ты живи. Хорошо живи. С ней, без неё — не важно. Просто живи.
Он вернулся к Инне поздно. Она сидела на кухне, перед ней стояла пустая чашка.
— Как она? — спросила тихо.
— Держится.
Инна кивнула. Помолчала.
— Я думала сегодня, — сказала она. — Весь день думала. Мы можем... попробовать по-другому.
— Как?
— Не знаю пока. Может, она к нам — на выходные. Или мы к ней — по очереди дежурить. Или найдём квартиру рядом с её домом, чтобы бегать можно было...
— Ты этого хочешь?
— Нет, — честно сказала она. — Но я хочу, чтобы ты не смотрел на меня так.
— Как?
— Как будто я забрала у тебя что-то важное.
Алексей сел рядом, взял её за руку.
— Ты не забрала. Я сам выбрал.
— И жалеешь?
Он думал долго. За стеной сосед включил телевизор — громко, на весь дом. Ребёнок сверху заплакал.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Пока не знаю.
Инна кивнула. Не обиделась — приняла.
— Давай попробуем, — сказала она. — Просто попробуем. Без ультиматумов, без выбора. Посмотрим, что получится.
— А если не получится?
— Тогда хотя бы будем знать, что попытались.
Она встала, убрала чашку в раковину. Обычное движение — но он вдруг увидел, как она устала. По-настоящему. Не от бабушки — от всего этого.
— Инна, — сказал он.
— Да?
— Спасибо.
Она обернулась, посмотрела вопросительно.
— За что?
— За то, что осталась.
Она не улыбнулась. Только кивнула и вышла из кухни.
Алексей сидел один, смотрел в окно на чужой двор. Думал о бабушке, которая сейчас пьёт чай из треснутой чашки. О жене, которая легла спать без него. О себе — застрявшем между ними.
Завтра он поедет к бабушке. Потом вернётся к Инне. И так каждый день — туда и обратно, пытаясь склеить то, что не хочет склеиваться.
Может, получится. Может, нет.
Но он хотя бы попробует.