Валентина несла тирамису к столу, когда услышала:
— ...с вами интересно. Не как с... ну, вы понимаете.
Она замерла. Леонид сидел вполоборота к соседке Ирине, и его рука лежала на спинке её стула. Не на своей спинке — на её.
Валентина поставила блюдо. Фарфор звякнул о скатерть громче, чем нужно.
Никто не обернулся. Михаил травил анекдот про рыбалку, его жена Катя ковыряла салат, пожилые Савельевы обсуждали давление. Обычный вечер. Праздник в честь Лёниного повышения. Она готовила два дня — говядина с черносливом, три закуски, этот чёртов тирамису с маскарпоне за восемьсот рублей.
— Мужчине иногда нужно... — голос Леонида стал тише, но она слышала каждое слово, — чтобы его понимали. Не обслуживали, а именно понимали. Чувствуете разницу?
Ирина чувствовала. Она подалась ближе, и её колено — Валентина видела это чётко — коснулось его ноги под столом.
Показалось. Наверняка показалось.
Валентина взяла графин с водой и начала обходить гостей. Руки не дрожали. Пока не дрожали.
— Вам долить, Алексей Петрович?
Старик Савельев кивнул, не отрываясь от разговора с женой. Валентина лила воду и смотрела на мужа. На его новый пиджак — тот самый, за который она отдала половину своей премии. На его улыбку — широкую, мальчишескую. Двадцать лет назад она влюбилась в эту улыбку. Сейчас эта улыбка была направлена на Ирину.
— У меня дача есть, — говорил Леонид. — Под Звенигородом. Тихо там. Яблони старые, ещё от прежних хозяев. Весной цветут — с ума сойти.
— Я обожаю яблони, — выдохнула Ирина.
Валентина на этой даче не была три года. Леонид ездил один — «проветриться», «отдохнуть от города». Она не напрашивалась. Там удобства на улице, комаров тучи, а ему хотелось побыть одному. Она понимала. Она всегда понимала.
— Валя на дачу не ездит, — сказал Леонид, и голос его стал каким-то... извиняющимся? Нет, скорее заговорщическим. — Говорит, там некомфортно. А я люблю. Просыпаешься утром, тишина, птицы... Может, как-нибудь покажу вам? Там правда красиво.
Графин в руке Валентины дрогнул. Несколько капель упали на скатерть — ту самую, которую она гладила сегодня два часа.
Может, он просто вежлив. Может, это ничего не значит. Соседка, светский разговор, ерунда.
— Я бы с удовольствием, — сказала Ирина. — Люблю... уединённые места.
Она положила ладонь ему на предплечье. Не случайно коснулась — положила. И чуть сжала пальцы.
Валентина почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Тонко, почти беззвучно — как лопается струна.
Она отошла к окну. За стеклом моросил октябрьский дождь, и капли расчерчивали фонарный свет на мокрые полосы. В отражении она видела гостиную: свечи на столе, бокалы, спины гостей. Всё это она создала. Этот вечер, этот уют, эту видимость счастливой семьи.
Двадцать лет. Она думала — они команда. Он говорил это час назад, при всех: «Моя Валя — моя опора». Целовал в висок.
А теперь звал соседку на дачу.
Может, она преувеличивает? Ревнивая дура, которая раздувает из мухи слона? Мало ли, мужчина разговаривает с женщиной. Это же не измена. Это даже не флирт. Это...
— Знаете, Ирина, — голос Леонида долетел до неё отчётливо, будто он специально говорил громче, — я иногда думаю: живёшь годами в одном ритме, одни и те же лица, одни разговоры... А потом встречаешь кого-то — и вдруг понимаешь, что соскучился. По чему-то новому. По живому общению.
— Я вас понимаю, — Ирина понизила голос до интимного полушёпота. — Я после развода много об этом думала. Иногда рядом есть человек, а ты всё равно одинок.
— Вот! — Леонид щёлкнул пальцами. — Вот именно! С вами так легко говорить. Вы понимаете.
— А Валентина Сергеевна... она не понимает?
Пауза. Короткая, но Валентина её услышала.
— Валя — хорошая женщина, — сказал Леонид. — Прекрасная хозяйка. Но... — он запнулся, подбирая слова. — Она не очень любит говорить. О чувствах, о жизни. Она больше по практической части.
По практической части.
Валентина стиснула подоконник. Двадцать лет «практической части». Рубашки, обеды, его больная спина после каждой командировки — компрессы, мази, записи к врачу. Его мать в последние годы, когда он не мог смотреть на капельницы — кто сидел в больнице ночами?
И вот результат: хорошая хозяйка.
— А вам, значит, нужна непрактическая? — игриво спросила Ирина.
— Мне нужна... — Леонид помедлил. — Я не знаю. Может, уже поздно чего-то хотеть.
— В сорок пять-то? Да бросьте. Самый возраст.
— Думаете?
— Уверена.
Снова пауза. Валентина обернулась и увидела: он смотрит на Ирину так, как не смотрел на неё годами. С интересом. С голодом.
Катя тронула её за локоть:
— Валентина Сергеевна, вы в порядке? Бледная какая-то.
— Душно, — ответила Валентина. — Сейчас пройдёт.
Она вернулась к столу. Разложила тирамису по тарелкам. Руки двигались сами — двадцать лет тренировки, тело помнит, что делать, даже когда голова горит.
Поставить сюда. Ложечку справа. Улыбнуться. Передать гостю.
Леонид даже не взглянул на неё. Он рассказывал Ирине про реорганизацию отдела, про свои планы на новой должности, и глаза его блестели. Она помнила этот блеск — когда-то он так смотрел на неё.
— ...и тогда я сказал директору: либо делаем по-моему, либо ищите другого дурака!
Ирина засмеялась. Запрокинула голову, открыла шею.
— Вы такой смелый! Я бы так не решилась.
— Это не смелость. Это... — он понизил голос, — это когда знаешь, чего хочешь. И не боишься взять.
Их глаза встретились. Что-то промелькнуло между ними — быстрое, откровенное.
Валентина села на своё место. Взяла бокал. Вино показалось кислым, хотя утром она пробовала — было хорошее.
Что делать?
Встать и уйти? Закатить сцену? Промолчать, как всегда?
Она посмотрела на свои руки. Обручальное кольцо, тонкое, потемневшее от времени. Лёня покупал его в девяносто четвёртом, на последние деньги. Она тогда плакала от счастья.
Может, просто встать и уйти. Запереться в спальне. Потом, когда гости разойдутся, поговорить. По-взрослому, без истерик.
— ...а на даче, — продолжал Леонид, — есть такая беседка, старая. Я хочу её восстановить. Там можно сидеть вечерами, смотреть на закат...
— С бокалом вина, — подхватила Ирина.
— С бокалом вина. И с хорошей собеседницей.
— Это приглашение?
Он улыбнулся. Той самой улыбкой.
— А что, если да?
Валентина встала. Стул скрипнул по паркету.
Все обернулись.
Она не планировала говорить. Слова пришли сами — откуда-то из-под рёбер, горячие и острые.
— Дорогие гости. Простите, что прерываю.
Голос звучал ровно. Она сама удивилась.
— Я хочу сказать тост. За моего мужа.
Леонид нахмурился. Ирина отодвинулась от него — на сантиметр, не больше.
— За Леонида, — продолжала Валентина. — Который сегодня получил повышение. И который только что рассказывал нашей соседке, как он любит яблони, беседки и хороших собеседниц.
Повисла тишина. Михаил перестал жевать.
— Я слышала, Лёня. — Она смотрела ему в глаза. — Про дачу. Про уединённые места. Про то, что тебе нужна «непрактическая» женщина.
Его лицо изменилось. Сначала — растерянность. Потом — злость. Потом — страх.
— Валя, ты не так поняла...
— Я поняла правильно.
Гости молчали. Кто-то отвёл глаза. Катя уставилась в тарелку.
— Двадцать лет, — сказала Валентина. — Двадцать лет я «практическая». Рубашки, обеды, твоя мать в больнице. А тебе, оказывается, скучно. Тебе хочется новизны.
— При гостях-то зачем... — начал Леонид, и голос его стал жёстким, незнакомым.
— А флиртовать при гостях — не зачем?
Ирина встала:
— Я, пожалуй, пойду...
— Сидите, — сказала Валентина. — Вы-то ни в чём не виноваты. Вы свободная женщина. Это он женатый.
Леонид тоже поднялся. Лицо его покраснело.
— Хватит, Валя. Ты устраиваешь цирк.
— Цирк? — Она почувствовала, как голос дрогнул, и заставила себя говорить тише. — Цирк — это когда муж при жене зовёт соседку на дачу. А я просто... — она замолчала, подыскивая слово. — Просто называю вещи своими именами.
Тишина стала густой, физически ощутимой.
Старик Савельев кашлянул. Его жена смотрела в окно с преувеличенным интересом. Михаил разглядывал свои руки.
— Ладно, — сказал Леонид наконец. — Ладно. Хочешь так — давай так. Да, мне скучно. Да, я иногда хочу поговорить с кем-то, кто... — он запнулся. — Кто видит во мне не только источник дохода.
Удар пришёлся точно под дых.
— Источник дохода? — переспросила Валентина. — Это я? Это я — источник дохода?
— А что? Неправда? Когда ты последний раз спрашивала, как мой день? Не «что купить», не «что приготовить», а просто — как я?
Она открыла рот и закрыла. Потому что не помнила.
Гости начали расходиться. Неловко, торопливо, не глядя в глаза. Михаил пробормотал что-то про раннее утро. Катя пожала Валентине руку — быстро, сочувственно. Савельевы ушли молча.
Ирина задержалась в прихожей.
— Валентина Сергеевна... Простите. Я не думала, что...
— Идите, — сказала Валентина. — Просто идите.
Дверь закрылась. Они остались вдвоём.
Леонид стоял у окна, спиной к ней. Плечи опущены, руки в карманах. Чужой силуэт.
— Ты меня опозорила, — сказал он глухо.
— А ты меня — нет?
Он обернулся. В глазах — не злость уже. Что-то другое, тусклое.
— Я не собирался... Это просто разговор был. Треп. Мужику иногда хочется почувствовать, что он ещё... — Он не договорил.
— Что ещё что?
— Что ещё живой. — Он сел на диван, обхватил голову руками. — Что не просто функция. Муж, добытчик, человек, который чинит краны и платит ипотеку.
Валентина молчала. Свечи догорали. Тирамису на столе оплывал, терял форму.
— Я тоже хочу чувствовать себя живой, — сказала она наконец. — И я тоже не чувствую. Давно. Но я не зову соседей на дачу.
Он поднял глаза.
— И что нам теперь делать?
Она не знала. Впервые за двадцать лет — не знала.
За окном дождь усилился. Капли стучали по стеклу, и в их ритме слышалось что-то безнадёжное.
Валентина села напротив мужа. Не рядом — напротив. Между ними был стол с остатками праздничного ужина, и это расстояние казалось непреодолимым.
— Ты правда думаешь, — спросила она тихо, — что я вижу в тебе только источник дохода?
Он не ответил.
Где-то во дворе хлопнула дверь подъезда. Ирина пошла домой.
А яблони на даче уже отцвели. До весны.