— Опять разговор заканчивается дверью, — сказал Виктор Михайлович в пустоту прихожей.
Хлопок. Знакомый до зубной боли. Тридцать пять лет Алексею, а хлопает так же, как в шестнадцать.
Лидия вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Ничего не спросила — за тридцать восемь лет брака научилась понимать без слов.
— Я просто спросил, как дела на работе, — Виктор снял очки, потёр переносицу. — Нормальный вопрос. А он сразу: "Опять за старое, папа". Какое старое? Отец не может поинтересоваться?
Лидия положила ладонь ему на плечо.
— Может, ты не так спросил?
— Как "не так"? Спросил и спросил.
— Витя. Ты спросил: "Ну что, всё щёлкаешь или уже нормальную работу нашёл?"
Виктор открыл рот — и закрыл. Да. Он так и спросил. Чёрт.
— Я не это имел в виду...
— Я знаю. — Лидия погладила его по спине. — Но он не знает.
Виктор подошёл к окну. Внизу Алексей садился в свою "девятку" — ржавую, с треснутым бампером. Машина кашлянула, заглохла. Завелась со второго раза.
Ну вот. Опять буду полночи думать, доехал или нет.
Ночью Виктор лежал на спине, слушая сопение Лидии. Сон не шёл.
Он думал о своём отце. Михаил Степанович, токарь шестого разряда, цех номер четыре на ЗИЛе. Руки в мозолях, запах машинного масла, въевшийся в кожу навсегда. Умер десять лет назад — инфаркт прямо на проходной, не дошёл двадцать метров до цеха.
Они никогда не обнимались. Ни разу за всю жизнь. Когда Виктор защитил диплом инженера, отец хмыкнул: "Ну, добро. Только руками тоже работать не разучись". Это была высшая похвала.
Виктор так и не сказал ему... что? Что благодарен? Что любит? Что хотел бы услышать хоть раз: "Молодец, сын"?
А Алексею — говорил?
Виктор сел в кровати. Сердце стучало гулко, неровно.
Он тихо встал, прошёл на кухню. Включил свет, открыл ящик буфета. Там, под старыми квитанциями и инструкциями к давно сломанным приборам, лежал бумажник. Не тот, который носил каждый день, — старый, потёртый, отцовский. Виктор хранил его пятнадцать лет и ни разу никому не показывал.
Внутри — фотография. Алексей, пять лет, на плечах у отца. Оба смеются. Виктор не помнил, кто их тогда снял, кажется, Лидия. Помнил только, что в тот день они ходили в зоопарк, и Алексей просил мороженое, и Виктор купил ему два — одно съели вместе.
Когда всё стало так сложно?
Он достал телефон. Нашёл номер сына. Палец завис над экраном.
Что сказать? "Прости"? "Давай поговорим"?
Два часа ночи. Не сейчас.
Виктор положил телефон, но бумажник убирать не стал. Оставил на столе.
Утром Лидия нашла его на кухне — небритого, с пустой чашкой в руках.
— Витя?
— Лида. — Он поднял на неё красные от бессонницы глаза. — Я хочу ему позвонить.
— Позвони.
— И пригласить. На обед. Просто так.
Лидия села рядом. Посмотрела на бумажник, на фотографию, которую муж не успел спрятать.
— Ты никогда никого не просил, — сказала она тихо.
— Может, пора начинать.
Алексей не сразу ответил на звонок. Виктор успел подумать: сбросит. Имеет право.
— Да, — голос сына был сухим. Настороженным.
— Это папа. — Виктор откашлялся. Горло вдруг пересохло. — Мама борщ варит. Твой. Ну, тот, который ты любишь. Может... приедешь?
Тишина в трубке.
— Папа, если это опять про мою работу...
— Нет. — Виктор сам удивился, как быстро это вырвалось. — Просто обед. Я хочу... — он запнулся, подбирая слова, — хочу тебя увидеть. Давно не виделись нормально.
Снова молчание. Виктор слышал, как сын дышит в трубку.
— Ладно, — сказал Алексей наконец. — В три.
— В три, — повторил Виктор. — Хорошо.
Он положил трубку и понял, что руки дрожат.
Алексей пришёл ровно в три. С хризантемами для матери и камерой на шее — он её почти никогда не снимал.
Виктор открыл дверь сам. Несколько секунд они смотрели друг на друга молча. У сына тёмные круги под глазами. Похудел. Щетина.
— Проходи.
За столом сначала говорила только Лидия — про погоду, про соседей, про что-то ещё. Виктор молчал, ел борщ, изредка поглядывая на сына. Алексей тоже молчал.
Потом Лидия встала:
— Пойду к Марии Петровне. Она просила зайти.
— Мам, ты куда? — Алексей поднял голову.
— Вернусь через час. — Она посмотрела на обоих. — Поговорите. Без меня.
Дверь закрылась — мягко, почти беззвучно.
Виктор и Алексей остались одни.
Молчание тянулось, густело. Алексей машинально крутил объектив камеры.
— Можно посмотреть? — вдруг спросил Виктор.
— Что?
— Фотографии. То, что ты снимаешь.
Алексей помедлил, потом протянул камеру:
— Вот эта кнопка.
Виктор взял осторожно, будто хрупкую вещь. На экране — свадьба. Невеста, запрокинув голову, хохочет. Жених вытирает ей слёзы — у самого глаза мокрые от смеха. Следующий кадр: старуха в платке, морщинистая, некрасивая — и такая счастливая, что смотреть больно.
— Это бабушка жениха, — сказал Алексей. — Она болеет. Думали, не доживёт до свадьбы. Дожила.
Виктор листал дальше. Дети, бегущие по полю. Мужчина, целующий беременную жену в макушку. Руки стариков — переплетённые пальцы, обручальные кольца, стёртые до тонкой полоски.
— Как ты это делаешь? — спросил он, не поднимая глаз.
— Что?
— Ловишь... — Виктор замялся, — такое. Когда люди настоящие.
— Жду. Смотрю. Иногда часами. А потом — секунда, и всё.
Виктор вернул камеру.
— Я тридцать пять лет отработал инженером на "Салюте", — сказал он медленно. — Чертежи, расчёты, допуски. Всё по ГОСТу. Дослужился до замначальника отдела. И ни одного дня... — он осёкся.
— Ни одного дня — что?
— Ни одного дня не чувствовал того, что у тебя на этих снимках.
Алексей молчал.
— Я боялся, — продолжил Виктор. — Что ты не справишься. Что будешь голодать, просить денег. Что через десять лет скажешь: "Папа, ты был прав, надо было слушаться". А ты справляешься. Без меня справляешься.
— Не всегда, — тихо сказал Алексей. — Иногда денег нет вообще. Иногда хочется всё бросить.
— Но не бросаешь.
— Нет.
Виктор встал, подошёл к окну. Спиной к сыну говорить оказалось легче.
— Знаешь, что я понял ночью? Я хвастаюсь тобой. Соседям, бывшим коллегам. Показываю фотографии, которые ты матери присылаешь. Говорю: "Смотрите, это мой сын снял". А тебе — ни разу не сказал.
— Что не сказал?
Виктор повернулся. Посмотрел сыну в глаза — впервые за долгие годы прямо, не отводя взгляда.
— Что горжусь.
Алексей сглотнул. Отвернулся. Виктор видел, как напряглись его плечи.
— Я думал, ты меня стыдишься, — голос сына звучал глухо. — Что я тебя разочаровал. Не стал инженером, не женился, денег нормальных не зарабатываю...
— Да какой стыжусь! — Виктор шагнул к нему. — Лёша, я просто... не умею. Говорить такое. Мой отец не умел, и я не научился. Думал, любовь — это обеспечить, накормить. Слова — бабское дело.
— А мне нужны были слова.
— Знаю. Теперь знаю.
Они стояли друг напротив друга. Два упрямых мужика, одинаково сутулящих плечи, одинаково сжимающих челюсти.
— Ты хранишь эту фотографию, — вдруг сказал Алексей.
— Какую?
— Из зоопарка. Я видел её в бумажнике на столе.
Виктор кивнул.
— Пятнадцать лет ношу. В том, отцовском. Никому не показывал.
— Почему?
— Не знаю. — Виктор потёр лицо ладонями. — Боялся, наверное. Что ты подумаешь... ерунда какая-то.
— Это не ерунда.
Алексей шагнул к отцу. Виктор напрягся — он не знал, что делать. Обнять? Как это вообще делается?
Сын обнял первым. Неловко, коротко. Виктор похлопал его по спине — ладонь была деревянной, непослушной.
— Ладно, — Алексей отступил. — Мне пора.
— Да, конечно.
Неловкость вернулась. Повисла в воздухе, как влажность перед грозой.
— Я позвоню, — сказал Алексей уже в прихожей.
— Позвони.
— И... спасибо. Что сам набрал.
Виктор кивнул.
Дверь закрылась. Тихо, но Виктор всё равно вздрогнул.
Он вернулся на кухню. Сел. Посмотрел на остывший борщ, на чашку сына с недопитым чаем.
Один разговор ничего не исправил. Виктор понимал это ясно. Тридцать лет молчания не размотаешь за один обед. Он снова ляпнет что-то не то, Алексей снова вспылит, и всё покатится по накатанной.
Но сегодня сын обнял его. Первый раз за чёрт знает сколько лет.
Виктор достал телефон, открыл чат с Алексеем. Написал: "Доехал?"
Ответ пришёл через минуту: "Да."
Виктор смотрел на это короткое "да" — и не знал, что ещё написать. Можно было бы добавить что-то. Нужно было бы.
Он набрал: "Береги себя."
Стёр.
Набрал снова: "Рад, что приехал."
Отправил.
Телефон молчал. Потом экран мигнул.
"Я тоже."
Виктор положил телефон на стол. Вытер глаза — с чего бы им быть мокрыми?
Может, получится. Может, нет. Но он хотя бы попробовал.
Это уже кое-что.