Всю жизнь Надежда проработала на заводе, стояла у станка, потом на складе. Квартира у меня своя, двушка в старом кирпичном доме. Не дворец, но чисто, уютно, всё своими руками.
Думала, что встретит старость спокойно: книжка, ТВ, огурцы, растущие на подоконнике, редкие гости. Но вот как‑то странно получилось: старость у неё есть, а спокойствия — нет.
* * * * *
Началось всё с фразы:
— Мам, ты вообще в своём уме? Куда ты за один день столько денег делала?
Это сын, Саша. Сорок два года, здоровый мужик, метр восемьдесят, плечи шире дверного проёма. Стоит посреди кухни с её же пенсией в руках и орёт так, что у соседей люстра, наверное, дрожит.
Саша родился поздно, в тридцать. Воспитывала одна. Муж слинял ещё до роддома, сказал: «Я к такому не готов», — и пропал. Ни алиментов, ни звонков. Тянула всё одна. Пахала в две смены, спала по три часа, ребёнок сопел рядом в спальне.
Никогда ничего ему не жалела. Последнее отдавала, сама в старых сапогах ходила, лишь бы у ребёнка ботинки не промокали.
Учился он средне, без блестящих достижений. В институт не захотел — пошёл в техникум, потом бросил. Потом одна работа, другая, третья. То дворником, то грузчиком, то в такси, то «у друга на стройке». Вечно слышала от него: «меня там не ценят», «платят копейки», «коллектив не тот».
Я каждый раз она верила, что вот теперь всё наладится.
Пару лет назад он женился. Жену зовут Маша. Девчонка хорошая, тихая, с медучилищем за плечами, работает по специальности в поликлинике. Они снимали комнату на окраине, мотались туда‑сюда. Денег вечно не хватало.
— Мама, — как‑то раз говорит сынок, — а давай мы к тебе переедем на время? Съёмное жильё нас жрёт. Годик‑другой поживём, подкопим — возьмём ипотеку или хоть на взнос отложим.
Она, конечно, согласилась. «Семья рядом, внуков дождусь, легче будет», — думала она.
* * * * *
Договорились вроде по‑человечески: я в маленькой комнате, они в большой. Продукты — пополам. Коммуналку обещали платить сами.
Первые месяц-два всё и правда было, как обещали.
Маша после смены ещё и дома помогала: посуду перемоет, пол подмоет, суп наварит. Меня к плите не подпускала:
— Надежда Петровна, сидите, отдыхайте, вы своё уже отработали.
Саша вёл себя, как «добытчик»:
— Я мужик, я деньги в дом приношу.
Правда, в кошельке у него постоянно было пусто. То кредитка, то микрозайм, то что-то, где-то «зависло».
Мать свою пенсию особо не трогала — к этому времени накопила немного на чёрный день. Коммуналку они оплачивали, продукты в основном таскала Маша. Себе старушка иногда позволяла колбаски и сметану подороже. Этим мелочам и радовалась.
А потом Саша однажды утром зашёл на кухню, сел напротив и говорит:
— Мам, слушай... В этом месяце никак не получается коммуналку потянуть. У Машки премию задержали, меня опять кинули на работе. Ты не могла бы за квартиру заплатить?
— Могла бы, — говорит. — А что случилось‑то?
Он отмахивается:
— Да там бардак. Не хочу даже рассказывать. Я как мужик сам разберусь. А ты пока оплати, потом мы тебе всё вернём. В следующем месяце мы уже всё сами оплатим.
Она вздохнула. Оплатила. Ничего страшного, подумала. Сыну помогла.
В следующий месяц «самим» опять не случилось.
Саша снова подловил момент, когда Маши дома не было:
— Мам, со меня опять кинули, там заказ сорвался. Ты не могла бы продукты на себя взять? Нам сейчас каждую копейку надо на взнос откладывать, а у тебя… Ну ты ж сама говорила, тебе тратить особо не на что...
И смотрит, как кот из мультика — жалобно так.
Мать замялась:
— Я-то возьму, Саш, но вы ж не мало едите. Маша к рыбе пристрастилась, ты мяса как не в себя потребляешь. На мою пенсию мы втроём не разгуляемся.
Он подался вперёд:
— Ну месяц, мам, ну два. Пожалуйста. Мы с Машкой молодые, прокрутимся. Ты у нас одна, мы тебя потом в санаторий отправим, честное слово!
«Санаторий», — усмехнулась она. - "Никто меня туда не отправил ни разу в жизни, и теперь не отправит." - но язык не повернулся отказать.
* * * * *
Пенсии перестало хватать.
Надежда залезла в свои «закрома», что копила годами. Достала потрёпанную сберкнижку, поехала, сняла всё, что было. На продукты уходило больше, чем она рассчитывала.
Маша привыкла к нормальной еде — она не требовала, но было видно, как она радуется рыбке, фруктам, йогуртам.
Саша к продуктам относился проще:
— Бери, что подороже, ма, я кашу не ем, не корми меня этими «крупяным».
Сначала она носила пакеты с рынка. Потом всё чаще стала занимать у соседки.
Соседка Зоя Степановна — бабка боевая:
— Надь, ты что, с ума сошла? Чего это ты у меня по три тысячи каждый месяц берёшь? Тебе сын с невесткой не помогают что ли?
Она замялась:
— Да как‑то неудобно у них просить. У них своих забот полно, ипотеку вот собираются брать…
Она фыркнула:
— Сын у тебя здоровый конь, а ты у старой соседки взаймы тянешь? Не доведёт тебя это до добра...
Маша долго ничего не знала. Саша, как я поняла, ей говорил, что это он покупает всё «с премии» или «подработки». Она благодарила его, хвалила:
— Саш, ты у меня молодец, всё на себе тащишь!
Надежда слышала это из комнаты и гордилась даже: «Вот, мой сын — добытчик». Как сейчас стыдно ей было это вспоминать.
Всё всплыть должно было рано или поздно. Всплыло, конечно, не красиво.
* * * * *
Тот злополучный день начался как обычно.
Я сходила на почту, получила пенсию. Вернулась, устала, села на диван, деньги в конверте положила на журнальный столик, подумала: «Позже разложу, посчитаю, кому чего отдать: Зое, коммуналка, это - на лекарства…»
Тут заходит Саша. Вечером, злой, щёки красные.
— Мам, привет, — на автомате.
Глазами — сразу на конверт.
— Это что?
— Пенсию принесла, — отвечаю. — Сижу вот, думаю, как выкручиваться.
Он берёт конверт, не спрашивая, открывает, пересчитывает, лицо кривится:
— И это всё? Ты что, прикалываешься?
— А сколько там должно быть? — не понимаю.
— Мам, ты получаешь двадцать три с копейками. Тут половины нет. Где остальное?
Тут Надежда вспоминает: утром зашла к Зое, отдала ей десять тысяч за прошлый месяц.
— Я Зое Степановне долг отдала, — говорю. — Полдня у меня уходят на то, чтобы дырки затыкать. Коммуналка, продукты, таблетки…
Он побагровел:
— Ты с ума сошла?! Какие долги соседке, когда у нас вообще‑то план — на свою квартиру копить?! Мы с Машей на одной зарплате полгода уже сидим, а ты деньги раздаёшь налево и направо!
— Саша, — говорит она тихо, — это моя пенсия. Я никого не крала, заработала своим горбом. И Зое я давно должна была, она нас не раз выручала, когда у нас в холодильнике пусто было.
— В холодильнике пусто?! — орёт. — Там всегда еда! Я думал, ты с моей карты снимаешь, а ты мои будущие стены в чужие карманы спускаешь!
И вот тут он выдаёт то, чего она от него услышать не никак не ожидала:
— Всё, мам. С завтрашнего дня пенсию будешь мне отдавать. Я взрослый мужик, я лучше знаю, как распоряжаться деньгами. А ты не умеешь. Живём на мою зарплату, твою будем копить. Я сам тебе выдавать буду деньги каждый день.
Надежда аж онемела.
— В смысле — выдавать? — спрашиваю. — Мне на таблетки нужно, на автобус. Да и я, извини, не маленькая, чтобы за конфеткой к тебе бегать.
Он начал ходить по комнате, руками махать:
— Таблетки я куплю. На проезд тебе Маша даст. Не нагнетай. Всё! Хватит из себя хозяйку строить. Пока мы с тобой живём, деньги в доме должны быть под контролем. Поняла?
Смотрю она на него и понимает: сын, за которого она глотку любому перегрызла бы, смотрит на неё, как на недоразвитого ребёнка.
В этот момент в прихожей хлопнула дверь — пришла Маша.
Она зашла на кухню, увидела их: Саша злой, мать с мятой купюрой в руках.
— Что случилось? — спросила.
Саша резко сменил тон, сладко:
— Да ничего, Маш, разговариваем просто. Мам, скажи, что у нас всё нормально.
Она молча кивнула. Струсила. Она всегда боялась скандалов.
Все разошлись по комнатам, а Надежда осталась на кухне с ощущением, что по ней только что катком проехали. Смотрит на конверт, который он успел забрать, и думает: «Вот до чего я дожилась. Сижу в своей квартире, а пенсия — под отчёт».
На следующий день Саша протянул ей триста рублей.
— Это тебе на сегодня, — говорит.
— Это как? — не поняла она.
— Ну как я и сказал: буду выдавать по чуть-чуть. На хлеб, молоко, чего там тебе еще надо. Захочешь что-то серьёзнее — скажешь.
Она взяла эти три сотни и впервые в жизни почувствовала себя не матерью взрослого сына, а какой‑то… подопечной.
Вечером холодильник был почти пустой. Надежда достала спрятанные от неё пятьсот рублей и пошла в магазин.
Там случайно столкнулась с Машей — она шла с работы.
— Надежда Петровна, вы чего сами продукты таскаете? — удивилась. — Саша же сказал, что он сегодня всё купит.
Та махнула рукой:
— Да мне так спокойнее.
На третий день Надежда не выдержала и всё-таки рассказала правду Маше.
* * * * *
Они остались вдвоём, Саша ушёл «по делам», как он любил выражаться.
Маша зашла к свекрови в комнату:
— Надежда Петровна, вы в последнее время какая‑то грустная. Сашка на вас кричит, что ли?
Тут её прорвало. Рассказала всё: и про коммуналку, которую она уже полгода как платит; про Зою, перед которой в долгах; и про пенсию, которую сын забрал; и про триста рублей, как милостыню.
Маша сидела, слушала, бледнела. Потом выдала:
— То есть как это — «буду выдавать»? Это он вам так сказал?
— Ну да, — говорит. — Он считает, что так лучше. «Деньги в доме должны быть в одних руках», — это его слова.
Она долго молчала, потом тихо добавила:
— Я думала, он… другой. Что он вам помогает. Он же мне всё время говорил, что это он нас всех тут обеспечивает.
Надежда отвернулась. Стыдно ей было, что их семья насквозь враньём пропитана.
Маша пошла к себе. Минут через десять Надежда услышала крики. Они ругались по телефону.
— Как ты мог?! — орала она. — Ты взрослый мужик, выжимать пенсию из собственной матери?!
— Не начинай! — орал он в ответ. — Я для нас стараюсь! Для нашей семьи! Она деньги направо и налево раскидывает, у старухи уже логики нет!
— У тебя логики нет! — кричала Маша. — Взять последнее у пожилой женщины и ещё считать себя правым!
Надя сидела на кухне, руки тряслись. Хотела пойти, разнять — не пошла.
Через пару часов был второй раунд, но уже с ней.
Саша влетел на кухню, двери чуть не слетелись с петель:
— Ты чего Маше всё выложила?! — орёт. — Мы с тобой договаривались!
— Мы с тобой не договаривались, что ты будешь из меня деньги как из банкомата тянуть, — тихо ответила она. — Я всю жизни тебя тянула, а теперь, прости, не справляюсь. И вообще: я не обязана тайны хранить, тем более такие.
Тут он сказал фразу, после которой у неё внутри всё окончательно оборвалось:
— Значит так. Квартиру эту ты мне всё равно оставишь, ты и сама это знаешь. Жить одной тебе уже тяжело. Так что не выкаблучивайся, лучше молча помогай как раньше.
Она на автомате достала из тумбочки папку с документами, положила на стол:
— Не оставлю. Я вообще сейчас могу сделать так, что ты тут никто.
Он замер:
— Это ты к чему?
— К тому, что ты здесь просто прописан, — говорит. — Собственник квартиры я. Прямо сейчас могу пойти и подать заявление, чтобы тебя выписали.
Сама до конца не веря, что эти слова произносит.
Он побелел:
— Ты с ума сошла?!
Мать молча смотрела.
В этот момент в комнату вошла Маша с дорожной сумкой.
— Надежда Петровна, — тихо сказала, — я ухожу.
У свекрови сердце ёкнуло:
— Куда ж ты, Машенька?
— К маме пока, — ответила. — Я не могу жить с мужиком, который из матери деньги вымогает.
Повернулась к Саше:
— Фу, какой позор!.
Он заорал, что она предательница, что «мужа должна была поддерживать», что «все бабы одинаковые». Она выслушала молча, взяла пакет и ушла.
Дверь за ней хлопнула так, как будто точку поставили.
* * * * *
Ночью Надя не спала. Ходила по квартире, щупала стены, как будто прощалась.
Утром, собравшись с духом, пошла в МФЦ. Взяла талон, отсидела очередь, подала заявление на выписку сына.
Девушка за окошком посмотрела на неё:
— Сын взрослый?
— Взрослый, — отвечает. — Даже очень...
Саша к вечеру уже знал, куда мать ходила. Устроил концерт:
— Ты офигела старая?! Ты думаешь я дам тебе тут спокойно жить? Я буду приходить каждый день! Я дверь подожгу! А потом, я тебя в дом престарелых сдам, если что, помни!
Надежда впервые в жизни не испугалась:
— Не стоит, сынок... Я сама уйду. А квартира перейдет дому престарелых в качестве оплаты за уход...
Он фыркнул:
— Я никуда не уйду!
Но когда договор о передаче права был подписан и стали приходить уведомления от всевозможных инстанций, что квартира их семье больше не принадлежит. Саша сдулся...
Неделю ещё бурчал, потом собрал вещи в два пакета и съехал к какому‑то другу. Пнул дверь напоследок:
— Ещё пожалееешь, карга! - и вышел вон.
- Я уже и так пожалела обо всем чем можно было...- ответила Надежда в пустоту и тоже пошла собирать вещи.
* * * * *
С тех пор прошло уже полгода.
Надя живет в тихом месте на берегу пруда. Посещает кружку по пению и вышивке, ходит на процедуры. Нашла себе там в доме престарелых подруг "по несчастью", с которыми по вечерам пьёт чай в беседке и играёт в шахматы.
С Сашей не общается. Телефонный номер его есть, но рука не поднимается набрать.
Маша иногда заходит. Приносит фрукты, лекарства, рассказывает о себе и новой работе...
Про Сашу не вспоминают. Да и Надежда о нем спросить боится. Боится услышать, в кого еще он мог превратиться некогда самый любимый человек в её жизни.
Благодарю за каждый лайк и подписку на канал!
Приятного прочтения...