Дарья Десса. Авторские рассказы
Гадёныш
Собрался Костик с родственниками рано поутру в лес – ни свет ни заря, когда роса ещё холодит кожу перед наступлением жары, а комары только протирают свои злобные глазки. В этом году лето на грибы в Нижегородской губернии удалось на славу, по-стариковски щедро, будто сама земля решила вспомнить, как это – быть доброй.
Каких только не выросло! Подосиновики – крепкие, рыжие, словно деревенские парни; лисички – золотые, нахальные; а уж белые – те вообще почему-то размашисто поднялись на многих полянках, стояли важные, толстошляпые, как купцы на знаменитой Нижегородской ярмарке. Стали собирать да радоваться, переговариваться, хрустеть ветками, смеяться. Уже несколько корзинок наполнили, с верхом, и отнесли в машину, аккуратно уложив, как трофеи удачного похода.
Через час после этого урожайного счастья Костик вдруг понял одну простую, но запоздалую истину: зря он вчера вечером пил сырое молоко. Очень зря. Его ещё тётя Тоня так рекламировала, с тем самым деревенским нажимом, против которого бессильна городская логика:
– Настоящее! Из-под коровы! Ты такое не пробовал никогда, не сравнить с вашей химией пастеризованной!
Вот и соблазнился парень, решив, что организм у него крепкий, а жизнь – длинная. И совершенно напрасно, потому как поутру молоко внезапно решило, что ему пора обратно, в природу, из которой оно когда-то вышло.
Пока внутреннюю пробку не выбило насильно, Костик рванул к машине, бледный, сосредоточенный, как сапёр на задании. Выхватил оттуда рулон туалетной бумаги – вот и пригодился, а то возил он его с собой пару лет точно, «на всякий случай», над которым все смеялись. Помчался искать укромное место, подальше от тропинок и любопытных глаз. Нашёл, уселся и давай, как ни странно, даже немного наслаждаться: пением птичек, стрекотанием кузнечиков, запахом хвои и влажной земли. Лес, как-никак, умиротворяет. Даже в такие моменты.
Как вдруг буквально в шаге хрустнула ветка, зашевелились кусты, и тишина стала подозрительной, тяжёлой. Если бы Костик в тот момент и так не делал свои дела, то от страха бы точно обделался повторно – не кирпичами вовсе, а самым что ни на есть стулом. Жидким. Но ветки внезапно распахнулись, и прямо перед Костиком возник бородатый мужик, одетый как все грибники: старая куртка, резиновые сапоги, лицо цвета лесной коры. В руках – корзинка.
Посмотрев на Костика, он ухмыльнулся, прищурился и громко крикнул кому-то в чащу:
– Здесь белых нет! Одни поганки!
И, не дожидаясь ответа, смачно сплюнув, пошёл дальше, посвистывая, будто ничего особенного не произошло.
Костик ещё пару секунд сидел, не веря в реальность происходящего, потом медленно перевёл дух. Сердце колотилось где-то в горле. Хорошо, что не медведь. От медведя со спущенными штанами не удерёшь. Да и объяснять ему что-либо – занятие заведомо бесполезное. Но стоило ему вернуться и поделиться историей, как надолго потом к нему пристало обидное прозвище – Гадёныш.
Подстава
Гришка был вор. Не в законе, не какой-нибудь там авторитетный уголовник с наколками и понтами. Так, мелкий жулик, тень за забором. Тырил по дачам всё подряд да потом продавал на вещевом рынке – без фантазии, без размаха. То лопату притащит с мотыгой, то поливочный шланг с краном, а если повезёт – старый мангал или ржавый велосипед без цепи. Словом, что находил на участках, то и приносил. Благо, денег ему много не нужно было: на водку да закусить, а остальное – от лукавого.
Но как-то раз решил Гришка, что устал он по дачам шарахаться, ежеминутно опасаясь то собак – особенно этих мелких, визгливых, но злых, то внезапно вернувшихся хозяев, то ещё какой напасти. В виде капкана, например. Да-да, был один злобный пендель, который поставил у порога своего дачного домика настоящий медвежий капкан, да ещё и замаскировал его так, будто природа сама постаралась. Гришка в него и угодил – с хрустом, с матом, с осознанием бренности бытия.
Месяц потом жил впроголодь, потому что ходил с трудом, припадая на ногу и проклиная весь дачный массив разом. Хотел было отомстить тому мужику – сжечь его хозяйство к чертям, чтобы знал, как честных людей калечить. Да передумал. Он всё-таки не бандит, а вор. Так он себя высокопарно именовал, с каким-то странным, почти профессиональным достоинством.
И вот, решив срубить денег побольше и разом, отважился Гришка на «ограбление века». По его меркам, конечно. То есть захотел обнести местный продуктовый ларёк – деревянный сарайчик с кривым крыльцом, где продавали всё самое нужное для дачной жизни: хлеб, колбасу, водку и сомнительные с точки зрения качества сладости.
Ночью сломал замок – старый, хилый, будто сам просился – на этом самом сарайчике, вынес оттуда несколько пакетов с едой и водкой, прихватил ещё кое-что по мелочи. Пошёл домой и славно отметил это дело, как умел: без тостов, но с энтузиазмом. А поутру, немного поспав и приведя себя в относительный порядок, вернулся к ларьку – посмотреть, как полиция работать будет, преступника искать. Любил он это дело: стоять среди честного люда и знать больше всех.
Там уже небольшая толпа собралась. Дачники, в основном, да несколько сельских – деревня была прямо напротив дачного массива. Стоят, смотрят, языками чешут. А Гришка – больше всех любопытствует. В первый ряд пробрался, глаза щурит, в детали вникает. Интересно же: он тут, преступник, под самым носом, а они его в упор не видят! Стоял, стоял – да пить захотелось. Сушняк, как водится, зверский.
Достал он из кармана бутылку «Колы» и давай её жадно хлебать прямо из горла. Бутылка большая, полуторалитровая – ай, хорошо освежает после вчерашнего, аж жизнь налаживается.
– Эй! Гришка, откуда у тебя «Кола»? – вдруг услышал он голос.
Голос этот принадлежал Тоньке – продавщице в том самом ларьке.
– Ты её отродясь не пил, а мне только вчера завезли.
В этот момент мир у Гришки слегка покачнулся. Толпа притихла. Паззл сложился сам собой.
В общем, попал жулик. На пару лет общего режима. А всё «Кола» треклятая виновата – не водка, не колбаса, а именно она, буржуйская, сладкая. Вот так иногда мелочь и выдаёт человека с головой.
Лесной пациент
Тот вызов пришёл поздним вечером, когда смена тянулась бесконечной ниткой усталости, а тело работало по инерции, как надёжный механизм. Диспетчер произнёс всё буднично, без нажима, будто речь шла о сломанной лавочке: «Мужчина лежит на обочине железнодорожных путей. Лесистая местность».
Помню, я тогда ещё подумала: «Плохое место, неудачное время. Такие вызовы никогда не бывают простыми. Либо там уже труп, либо человек балансирует на самой кромке, где медицина бессильна, а совесть тем, кто попытается его вытащить, потом долго не даёт спать. Да и бумажки сочинять замучаешься…»
Его обнаружил работник железной дороги. Обычный мужчина, в потёртой куртке, с тем особым выражением лица, которое бывает у людей, привыкших к одиночеству и ответственности. Он шёл по маршруту, проверял безопасность путей, светил фонарём, как вдруг заметил в насыпи человеческую фигуру. Сначала решил – пьяный. У нас таких вдоль рельсов хватает. Потом понял, что человек лежит слишком неподвижно. Так люди не спят.
Наша «Скорая помощь» дальше проехать не смогла. Мы припарковались на просёлочной дороге, где асфальт давно кончился и начиналась сырая, тяжёлая земля. Дальше – пешком. Около пятисот метров по лесу. Вроде бы немного, но когда несёшь оборудование, а под ногами корни, кочки и прошлогодняя листва, расстояние ощущается иначе. Лес был плотный, тёмный, одинаковый со всех сторон. Если бы не GPS, мы могли бы блуждать там долго. В таких местах направление теряется быстро, как мысль во сне.
Он лежал на боку, чуть ниже насыпи, словно осторожно сполз и устроился поудобнее. Молодой. Я бы дала ему тридцать – тридцать пять лет. Лицо спокойное, даже странно спокойное. Ни напряжения, ни боли, ни ужаса. Такое выражение бывает у людей, которые ушли мгновенно.
Признаков жизни не было. ЭКГ – прямая линия. Зрачки расширены, на свет не реагируют. Всё ясно и одновременно ничего не понятно. Но тело ещё не остыло. Трупного окоченения не было. Значит, смерть наступила недавно. Не вчера. Не ночью. Скорее всего, за час-два до нашего приезда.
Тут начинается то, что я, Эллина Печерская, врач с большим опытом, до сих пор не могу разложить по полочкам. Никаких видимых травм. Ни крови. Ни ссадин. Ни переломов – мы аккуратно, методично осматривали его, прощупывали каждую конечность, грудную клетку, позвоночник. Кожа чистая. Следов инъекций нет – ни в локтевых сгибах, ни в паху, ни на шее. Я видела передозировки много раз – это был не тот случай.
Мы осмотрели уши, нос, рот – ни пены, ни рвоты, ни признаков удушья. Шея чистая, без синяков, без следов сдавливания. Трахея цела. Никаких признаков насилия. Будто организм просто остановился. Решил, что достаточно.
Работник железной дороги сказал, что поездов здесь не было уже около восьми часов. Это сразу исключало наезд или падение с состава. Да и выглядел покойник не как человек, которого сбил поезд: одежда целая, ни разрывов, ни характерных повреждений.
В таком возрасте люди не уходят «просто так». Это я знаю наверняка. Даже внезапная сердечная смерть оставляет за собой хоть какую-то ниточку – врождённую патологию, вещества, стресс, перегрев, переохлаждение. А здесь – пусто.
Мы начали осматривать окрестности. Медленно, внимательно, словно надеялись, что лес сам подскажет ответ. И нашли самодельную палатку. Чуть в стороне, между деревьями. Сшитую из старых тентов, плёнки, каких-то верёвок. Внутри – примятая земля, кружка, тряпки, следы бытования. Он явно жил здесь. Не случайный прохожий. Не заблудившийся турист.
Но ни лекарств. Ни запрещенных препаратов. Ни алкоголя. Ничего, что могло бы объяснить внезапную смерть.
Мы оставались там ещё несколько часов. Приехала полиция. Вместе прочёсывали лес, светили фонарями, расходились цепочкой. И нашли ещё палатки. Несколько. Такие же самодельные. Пустые. Аккуратные. Словно их хозяева просто вышли ненадолго – и исчезли.
Версий было много. Бродяги. Отшельники. Люди, уставшие от мира. В какой-то момент кто-то осторожно сказал слово «секта». Оно удобно ложится на бумагу, когда нет фактов. Но даже эта версия не объясняла главное – почему умер именно он. И почему так.
Причину смерти мы так и не установили. Иногда я думаю, что он умер не от болезни и не от чужой руки. А от тишины. От долгой, глубокой тишины, в которой человек остаётся наедине с собой слишком надолго. Это, конечно, не диагноз. Но медицина не всегда знает ответы. А жизнь – тем более.
Мы уехали уже под утро. Лес светлел, птицы начинали петь, как будто ничего не произошло. Мир жил дальше равнодушно и уверенно. А он остался там, между рельсами и деревьями, без имени, без истории, без объяснения. Такие вызовы не учат. Они просто остаются внутри. И иногда возвращаются ночью, когда слишком тихо и слишком хорошо слышно собственное сердце.