Погуляли мы вечером на славу! Я словно сбросила с плеч тяжёлый, пропитанный дымом и запахом скотины тулуп деревенской жизни и оделась в лёгкий, праздничный наряд молодости. Годы одиночества и забот, казалось, отступили, уступив место давно забытому чувству лёгкости, почти невесомости. Я шла по московским улицам, и ветерок, игравший с кончиком моей шали, казался не колючим, а ласковым.
Москва... Она ни просто не спала. Она жила на скорости, недоступной моему деревенскому восприятию. Город гудел, как гигантский, ненасытный улей. Люди не шли — бежали, срываясь с тротуаров, обгоняя друг друга, сталкиваясь локтями, их лица были сосредоточеные и отстранённые. Каждый нёсся по своей важной, неотложной орбите.
А потом было метро. Отдельная вселенная под землёй. Его знаменитая красная буква «М» сияла, как недвусмысленный маяк, манящий в пучину шума и движения. Мы спустились, и меня поглотил гул. Бесконечные эскалаторы, уносящие вглубь земли потоки людей. Поток, в котором легко было потеряться, раствориться. Но Альберт был моим штурманом. Он уверенно вёл меня, аккуратно поддерживая под локоть, его рука была твёрдой и надёжной точкой опоры в этом людском море. На эскалаторе он развернулся ко мне лицом, поправил мне воротник пальто, шаль, заботливо пригладил непослушную прядь волос. И тут же смутился, отведя взгляд. Мы, должно быть, выглядели со стороны как пара — немолодая, но трогательная в своей неловкой близости. Мои щёки, и без того розовые от морозца, горели теперь ещё и от этого внезапного, интимного жеста. Я отвыкла от мужского внимания. Совсем. Когда это было в последний раз? Да и то — короткий, горький эпизод, о котором и вспоминать не хотелось. А сегодня… Оглядываясь по сторонам, я видела и другие пары — молодые, старые, средних лет. Никто не обращал на нас особого внимания. Мы были просто частью этого огромного, живого организма.
В вагоне метро он стоял рядом, слегка приобняв меня за талию, ограждая своим телом от толчков и давки. Его близость, защитная и в то же время робкая, пробуждала во мне странное, давно забытое чувство. Оказывается, женщина во мне не умерла, не окаменела под слоем повседневных забот. Она просто спала. И каждая женщина, даже самая сильная и самостоятельная, тайно жаждет этого — внимания, заботы, чувства, что о тебе думают, тебя оберегают. Хочется хоть на миг перестать быть скалой, на которую опираются все, и стать просто… женщиной. Слабой. Хрупкой. Пусть это иллюзия, но какая сладкая!
Мы вышли на Арбат. Там царила своя, особая, праздничная атмосфера. Вечерняя улица была залита мягким светом фонарей и мириадами огней новогодней иллюминации. В окнах кафе и магазинов светились нарядные ёлки. Музыканты — скрипачи, саксофонисты, гитаристы — создавали живой, разноцветный звуковой фон. Здесь было веселее, человечнее, чем в безликой суете метро. Хотя и здесь, в переходах и у стен, пряталась другая, горькая реальность — люди с потухшими глазами и табличками, протянутые за милостыней руки. От одного взгляда на них настроение ныряло куда-то под ноги, напоминая о жестокости этого большого сегодняшнего мира.
Но сегодня ничто не могло омрачить мой личный праздник — праздник возвращения в город, в столицу, встречи с другой жизнью, с другой версией себя. Альберт был неиссякаемым источником информации. Он рассказывал об истории улиц, зданий, вспоминал забавные случаи из своего детства, связанные с этими местами. Он казался сегодня другим — выше, увереннее в себе, его плечи расправились, голос звучал твёрже. Он был у себя дома, и это его преображало.
Домой мы вернулись уставшие, с розовыми щеками, но переполненные впечатлениями и каким-то тихим, взаимным пониманием.
— Клаудия! — сказал Альберт, когда мы сняли пальто. — Я открыл воду в ванну. Ты пока отдыхай, принимай, а я чай заварю. Что хочешь к чаю?
— Ничего! — рассмеялась я. — Мы ж в том кафе столько съели! — Он действительно затащил меня в уютное заведение с витринами, полными соблазнов, напоил божественным кофе и накормил такими пирожными, что я, кажется, годовой запас сладкого употребила за один вечер.
— Хорошо. Отдыхай, — кивнул он, и в его глазах светилась такая простая, тёплая забота, что стало ещё теплее.
Я лежала в огромной, белоснежной ванне, зарывшись по подбородок в душистую, воздушную пену. «Королева, — думала я, глядя на высокий потолок с лепниной. — Вот ты куда забралась, Клавдия Степановна из „Медвежьего угла“».
После чая с мятой я уснула мгновенно, едва коснувшись щекой шёлковой наволочки, и спала непривычно крепко, без тревожных снов.
Проснулась рано, как всегда, по привычке. Но привычки расставаться с постелью в пять утра, чтобы бежать к скотине, тут не было. Я повалялась в неге, слушая, как за окном потихоньку просыпается, оживает город. Дождалась семи часов и тихо поднялась. Решила сделать что-то полезное — приготовить завтрак.
— Альберт? — приоткрыла дверь на кухню.
Он уже стоял у стола, энергично взбивая что-то в большой керамической миске. На нём была свежая рубашка в тонкую полоску, домашние брюки. Лицо гладко выбрито, влажные от душа волосы были собраны в знакомый хвостик.
— Я вот блинчиками решил тебя удивить, — улыбнулся он, встретив мой взгляд. — Ты ж меня кормила, теперь моя очередь. Кофе будешь сейчас или подождёшь кулинарный шедевр?
— Я пока умоюсь, потом помогу, — сказала я, чувствуя себя немного не в своей тарелке от такой ранней активности хозяина. В деревне он был другим — более медлительным, вдумчивым. «Вот что значит — дома, в своей стихии», — подумала я.
Умывшись и снова облачившись в удобный спортивный костюм, я вернулась на кухню. Стол был уже накрыт, пахло свежесваренным кофе и чем-то сладким.
Меня опять усадили, как дорогую гостью, обслуживали, подкладывали на тарелку румяные, тонкие блинчики с икрой, красной рыбой и сметаной.
— Альберт! — наконец не выдержала я. — Надо же что-то… Неудобно завтра с пустыми руками в гости к твоим друзьям ехать. И сегодня… у меня только этот костюм и то платье, в котором я приехала. Мы ж в театр идем…
— Клаудия! — он положил ложку. — Во-первых, готовить ничего не надо. Там всё сделают, ещё и с собой дадут. А с пустыми руками… мы что-нибудь придумаем. Не переживай. Во-вторых, — его взгляд стал тёплым и оценивающим, — мне нравится твоё платье. И особенно эта шаль. Ты вчера, да и сейчас… ты просто русская красавица. Настоящая.
— Перестань! — я почувствовала, как кровь снова ударила в лицо. — Ты решил засыпать меня комплиментами? Я ж сказала — простила и забыла!
— Нет, — он покачал головой, и в его глазах не было и тени лукавства. — Я просто говорю правду. И… ты заметила вчера, как на тебя мужчины смотрели? — Он усмехнулся. — Мне, наверное, завидовали. Думали, как такому… такому зануде и чудаку, такая женщина досталась? Обратила внимание?
— Ещё одно слово, — пригрозила я, чувствуя, что щёки вот-вот воспламенятся окончательно, — и я поеду искать ту самую гостиницу! Чего ты надо мной издеваешься-то?
— Да кто ж тебя отпустит теперь? — он рассмеялся, но потом спохватился. — Ладно, прости. Пей кофе, пока горячий.
— Слушай, — вдруг вспомнила я. — У меня есть кое-что. Сейчас покажу. Я хотела… Идем!
Я привела его в свою комнату, открыла чемодан и достала свёрток, завёрнутый в мягкую бумагу. Развернула. Это была шаль. Не простая. Связанная мной собственноручно из тончайшей ангоры, лёгкая, как пух, воздушная «паутинка». Такие сейчас в большой моде, я видела в журналах. И ещё — скатерть. Не фабричная, а сшитая из лучшего льна, с вышивкой в русском стиле по краю. Я готовила это как подарок ему на Новый год. Теперь, выходит, останется без подарка или обойдётся парой тёплых носков.
— Это… это ты сама сделала? — он смотрел на вещи с неподдельным изумлением, касаясь пальцами невесомой шали.
— Да. И… это тебе, — я сунула ему в руки пару шерстяных носков. — Опять в своих тонких фабричных ходишь! Простынешь, потом, как мальчишка, сопливиться будешь! — заворчала я, чтобы скрыть смущение.
— Это… мне? — он схватил носки, и лицо его озарила такая детская, радостная улыбка, что у меня ёкнуло сердце. Он тут же сел и натянул один носок на ногу. — Спасибо! Какие мягкие… и тёплые.
И тогда, в порыве чистой, безудержной радости, он наклонился и чмокнул меня в щёку! Крепко, звонко. А потом обнял — быстро, сильно, и так же быстро отпустил, отскочив назад и покраснев так, что его уши стали пунцовыми.
— Так что насчёт подарков? — поспешно спросила я, делая вид, что ничего особенного не произошло, хотя сердце колотилось, как бешеное.
— Это шедевр! — воскликнул он, ещё раз погладив шаль, посмотрев на скатерть. — Лили и Полина Никандровна… они будут в полном восторге! Они очень ценят ручную работу.
— Вот и хорошо, — кивнула я, довольная. — Значит, подарим им. А тебе вот ещё… — я достала вторую пару носков из козьего пуха. — Хотела Жоржу, но… он же, наверное, такое носить не станет.
— Обойдётся! — с комической жадностью воскликнул Альберт, забирая и вторую пару. — Всё мне! У меня, наконец-то, будут настоящие, тёплые носки! А то я те забыл ...там...у нас дома...в деревне.
Так вопрос с подарками решился.
Весь день до самого вечера мы провели в приятных хлопотах и разговорах. Он снова погружал меня в историю своей семьи, показывал старые письма, книги с дарственными надписями. Я, в свою очередь, рассказывала о жизни в деревне без него — как справлялись, про Сашу и Лизу, про то, как Рэкс освоился, про планы на будущий сезон. Потом начались сборы в театр. Я надела то самое бордовое платье, накинула шаль, поправила причёску перед огромным зеркалом в прихожей. В душе копошилось непонятное волнение, смесь предвкушения и лёгкой тревоги — как будто я готовилась не к просмотру спектакля, а к важной встрече с собственной судьбой.
Ехали на его чёрной «Волге». Я сидела, сжимая в руках сумочку, и смотрела на мелькающие огни.
Мы приехали чуть раньше, как и планировали. Театр ещё не наполнился до краёв, в его золочёных, бархатных коридорах царила торжественная, приглушённая суета. Альберт снова превратился в гида. Он водил меня по фойе, коридорам театра, показывая портреты великих актёров, рассказывая истории из закулисной жизни. С ним многие здоровались — пожилые билетёрши, строгие администраторы, даже пара актёров в гриме. «Альберт Львович! Давно не виделись! Как Вы ? » — слышала я. Его мать, оказывается, была здесь своим, уважаемым человеком. Не звездой сцены, но тем, без кого звёзды не могли бы сиять — гримёром и хранителем костюмов. Её здесь помнили и любили.
А потом… потом мы вошли в зрительный зал. Это было подобно попаданию в другой мир. Храм. Так и пахло стариной, бархатом, тайной. Мягкий, тёплый свет огромных хрустальных люстр отражался в позолоте лож и барьеров. Глубокие, тёмно-бордовые кресла, тяжёлый занавес, скрывающий сцену… Я замерла на пороге, впитывая атмосферу. Я так любила ходить в театр когда-то. В него я возвращалась сейчас, будто завершая какой-то огромный круг.
Зал постепенно заполнялся нарядной публикой. Гул голосов стих, погас свет, и занавес с лёгким шуршанием пополз в стороны. Началось волшебство. Я забыла обо всём — о деревне, о суде, о прошлых обидах. Существовали только герои на сцене, их страсти, их слова, летящие под самый купол. Я ловила себя на том, что смеюсь вместе со всем залом, а в особенно трогательные моменты незаметно смахиваю предательскую слезинку. Альберт сидел рядом, и я чувствовала его тихое, сосредоточенное присутствие, его одобрительный кивок в удачные моменты, легкое пожатие моих пальцев.
Домой мы ехали молча, но это было хорошее, насыщенное молчание, переполненное впечатлениями. И уже за чаем, в уютной кухне, мы проговорили ещё долго, обсуждая игру актёров, режиссёрские находки, вспоминая смешные моменты. Я ловила на себе его взгляд — тёплый, внимательный, и понимала, что что-то между нами за эти два дня изменилось безвозвратно. Стены недоверия рухнули, и на их месте возникло что-то новое, хрупкое и очень тревожащее.