— Клаудия! Я опять тебя одними баснями кормлю! — Альберт с нежностью, но твёрдо закрыл тяжёлый альбом и вернул его в укромное отделение шкафа. — А сегодня день у нас какой-то… завтрак поздний, и ужин уже на носу… А мы еще не обедали с тобой.
— Какой обед! — я вскочила с дивана, внезапно спохватившись. Сердце заколотилось от лёгкой паники. — Нам же к адвокату пора ехать! Я сейчас переоденусь, в порядок приведусь… — Я метнула взгляд на большие старинные часы с маятником в углу комнаты. Без семнадцати минут четыре.
— Успокойся! — Он встал, подошёл и мягко, но уверенно взял меня за плечи. Его ладони были тёплыми и успокаивающими. — Никуда ехать не надо. — Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались весёлые морщинки.
— Как? Всё отменяется? — не поняла я.
— Нет! Жорж сам придёт к нам. Вернее… он живёт в соседней квартире. Это тот самый, что на всех фотографиях со мной с детства. Так что… идём! Буду кормить тебя по-настоящему. Я, конечно, ещё тот повар, но… — он поднял палец вверх, как школьник, готовящийся сообщить важную новость, — Жорж утверждает, что мой борщ — съедобен. Более того, вкусен! По твоему рецепту, кстати.
— Альберт, мне всё равно надо переодеться, — упрямо настаивала я, чувствуя себя неловко в спортивном костюме, с распущенной косой, лежавшей на груди как у девчонки.
— Не надо! — он отмахнулся. — Ты… ты прекрасно выглядишь. И ты дома! А ужин у нас не званый, а дружеский, семейный. Так что вот засекай, — он подмигнул, — как только запахнет борщом, картошкой тушёной с мясом, так он тут как тут, на запах явится.
Действительно, пока мы разговаривали, из кухни уже тянул густой, согревающий душу аромат — пахло борщем, свёклой, капустой, чем-то безоговорочно родным и праздничным. Он уже всё приготовил заранее, только разогревал.
Мы накрывали на стол в столовой. Я расставляла тарелки, доставала из холодильника нарезку — колбасу, сыр, масло. Икру в хрустальной розетке он поставил сам. Я открыла банку со своими грибами, нарезала хлеб, выложила на блюдо пирожки, привезённые из дому. Создавалось странное, но уютное смешение деревенского раздолья и столичного изящества.
Не успели мы поднести к губам первые ложки борща — а он и правда пах умопомрачительно, с нотками укропного семени и чеснока, — как в дверь позвонили. Звонок был настойчивым и весёлым.
— Я ж говорил! — с торжеством воскликнул Альберт и отправился открывать.
— Опять без меня пируете! — из прихожей донёсся приятный, бархатный баритон. — Весь подъезд дразните! Аромат… в лифте слышно! Я сначала подумал, кто-то новоселье справляет!
— Проходи уже, обжора вечный! — засмеялся Альберт. — Как день прошёл?
— Как всегда! — последовал ответ. — Выиграл дело. Не скажу, что легко. Там всё так запутано… Но, как говорится, истина где-то рядом, и мы её нашли!
— Знакомься, — мужчины вошли в столовую. Альберт слегка подтолкнул вперёд своего друга. — Клаудия Степановна, моя… соседка и спасительница. Клаудия, это — Георгий Константинович. Наш адвокат и… просто Жорж. Все его так зовут. С лёгкой руки моей бабушки.
Адвокат оказался мужчиной лет пятидесяти пяти, ровесником нашим, подтянутым, с умными, быстрыми глазами и благородной сединой у висков. Его строгое, профессиональное лицо мгновенно озарилось тёплой, открытой улыбкой.
— Очень приятно, Клаудия Степановна! — он слегка склонил голову. — Можно просто на «ты»? И зовите Жорж. А я вас… Клавдия? Разрешите?
Я кивнула, слегка ошеломлённая такой непосредственностью.
— Клавдия! Вы там, в деревне, совсем избаловали этого… Артиста, — он бросил насмешливый взгляд на Альберта. — Ну и погоняло ж тебе, Берт, придумали! — Он рассмеялся звонко и заразительно. — Он теперь на магазинные пельмени смотреть не может. В молоке разбирается как технолог производства, сало ему только определённое, с прослойкой … И…
— Ешь молча, а то останешься без сладкого! — с деланной строгостью произнёс Альберт, но глаза его смеялись.
Они переглянулись, и между ними пробежала целая молния воспоминаний, шуток, общего прошлого.
— Нас лишали сладкого регулярно, — с комическим вздохом начал Жорж, садясь за стол, накладывал сметану в борщ. — И гулять не выпускали. Вернее, только во дворе нашей дачи. А если мы были в городе, то даже балкон запирали, чтобы мы опять чего-нибудь не взорвали или не разобрали на винтики. Но главное, — он указал ложкой на Альберта, — Берт всегда был главным заводилой и мозговым центром, а я — за компанию и для моральной поддержки.
— Так я ж специально! — Альберт залился счастливым, почти мальчишеским смехом. — Чтобы ты… ты уже тогда свои ораторские способности развивал и законы штудировал, чтоб нас потом защищать!
— Ну да, если бы не ты… — Жорж покачал головой и вдруг с притворным ужасом спросил меня: — Он у вас там ничего не взорвал? Экспериментов опасных не проводил?
— Нет, — улыбнулась я, чувствуя, как напряжение понемногу уходит. — Альберт трактор собрал. Если бы не его золотые руки и светлая голова… — Я вдруг запнулась, поняв, что произношу почти хвалебную речь. — Мы картошку вовремя посадили, возили урожай… Пахали им.
— И всё? — Жорж приподнял бровь с явным недоверием. — Тогда готовьтесь! Он тут как-то… такого напридумывал!
— Жорж! — предостерегающе кашлянул Альберт.
— Молчу, молчу! Договорились. Я лучше ещё этих волшебных грибочков попробую. С картошечкой. И сала.
Наступила короткая, мирная пауза, нарушаемая только звоном ложек. Я тихо наблюдала за ними. Они общались не только словами — целым тайным языком намёков, взглядов, едва уловимых улыбок. Видно было, что они дружат не годами — вечностью. С пелёнок. И это было так трогательно и… немного завидно.
После ужина и ароматного чая с моим земляничным вареньем, пирожками, мы перешли в гостиную. Жорж сразу перешёл на деловой, но спокойный тон.
— Клавдия, вы главное — не волнуйтесь, — сказал он, удобно устроившись в кресле. — Отвечайте на вопросы судьи чётко, спокойно. Рассказывайте всё, как было. Если что-то будет непонятно или вас собьют с толку, я буду рядом, вмешаюсь. И ещё… — он сделал небольшую паузу. — Эта так называемая ОПГ… На самом деле, это просто компания неудачливых игроков, которые решили применить «систему», чтобы срубить лёгких денег. За ними никто серьёзный не стоит. Они просто где-то случайно услышали про «Артиста» и его расчёты. Вот и всё. У того, самого здорового, отец раньше был при власти, теперь бизнесмен. Это его машина. Через его старые связи они и нашли Берта. А пистолеты… — Жорж усмехнулся. — Тот, с перламутровой рукояткой — наградной деда. Боек сбит, не стреляет. Два других — сувенирные, купленные, видимо, у каких-то жуликов. Отец «главного» сразу отказался сына вытаскивать. Устал. Решил, может, тюрьма протрезвит, вылечит, исправит. Остальные — из обычных семей, у родителей денег на адвоката нет. Так что суд будет закрытым. Они сотрудничают, вину признали. Я тут, — он достал из портфеля несколько листов, — составил от вашего имени заявление о возмещении морального вреда. Чисто символически. Подпишите, пожалуйста.
— Не надо мне ничего, — запротестовала я. — Я не для этого…
— Надо, — мягко, но настойчиво сказал Жорж. — Пусть их жизнь… они там будут работать и понемногу отчислять. Деньги будут небольшие, но… за всё в этой жизни надо платить. Не так ли, Берт?
— Да, — тихо отозвался Альберт, глядя в пол. — Я за своё неуёмное любопытство…
— Всё! — резко остановила я его, не в силах больше видеть его страдальческое лицо. Оно мучило меня. — Мы же договорились!
Жорж одобрительно кивнул. Я, вздохнув, подписала бумаги.
— Георгий… Жорж, — поправилась я. — А как насчёт вашего гонорара? Я…
— За мою работу, дорогая Клавдия, Берт расплатится сполна, — адвокат лукаво подмигнул другу. — Я с него три шкуры сдеру! По тройному тарифу за срочность и моральные страдания от общения с ним. Так что ни о чём не беспокойтесь. — Он отпил чаю и снова посмотрел на нас. — И какие у вас планы на выходные ?
— У нас театр, — оживился Альберт. — Потом вернисаж в одном музее. Прогуляемся.
— И все ? — удивился Жорж. — А к маме? Моя Лили и матушка на даче, уже третий день звонят. Они тебе не простят, если ты не познакомишь их с Клавдией. Да и свою-то дачу покажешь своей женщине!
После этих слов Альберт буквально сгорел. Он потупился, и яркий румянец залил его щёки и шею. Он выглядел точно так же, как тогда, в деревне, когда топтался у моих ворот на 8 Марта.
— Клавочка… — он с трудом поднял на меня глаза. — Мы как? В воскресенье… съездим? Оттуда в понедельник вместе с этим ...на заседание…
— Я? — растерялась я. — Альберт, я не хочу быть обузой… Да и неудобно...
— Если ты не против… — он смотрел на меня с такой надеждой, что сердце моё не выдержало.
— Всё! Решено! — хлопнул себя по коленям Жорж, вставая. — В воскресенье ждём вас на даче. Я шашлык замариную, а женщины… готовьте желудки и настроение! А сейчас… — он потянулся, — спасибо за шикарный ужин. Клавочка, пирожки, грибочки, сальце … это просто песня! — Он подошёл, взял мою руку и с галантностью истинного интеллигента поцеловал её. — Я вот, глядя на Берта, думаю — бросить всё и к вам, в деревню. Он говорит, у вас там просто рай!
— У нас… «Счастливая жизнь», — улыбнулась я. — Так посёлок называется. Приезжайте в гости. Всегда рада буду.
Альберт проводил друга до двери, и я слышала их тихий, оживлённый шёпот в прихожей. Альберт, видимо, что-то выговаривал Жоржу за его прямоту.
Вернувшись, он застал меня за сбором посуды.
—Клаудия, устала? — спросил он тихо.
— Нет, — покачала я головой. — Если только от безделья. Я сейчас посуду помою, приберусь.
— Да брось ты! Бог с ней, с посудой! — Он снова подошёл ко мне, и на этот раз его глаза светились не тревогой, а каким-то молодым, почти озорным огоньком. — Посуда подождёт. Пошли гулять! На улице прекрасный вечер. Морозец, звёзды, весь город в огнях… Я тебе кое-что покажу.
И мы, наскоро переодевшись в тёплую одежду — он помогал мне надеть пальто, его пальцы бережно касались моих плеч, — вышли в прохладную, искрящуюся московскую ночь. Воздух был свеж и звонок, снег скрипел под ногами, а над нами сияли тысячи огней, сливаясь с мириадами звёзд на тёмном бархате неба. Я шла рядом с ним, и тяжёлый камень обиды и недоверия в груди, казалось, становился всё легче и легче, готовясь, возможно, растаять совсем под этим зимним, столичным небом и под теплом его робкой, но настойчивой заботы.