Это спокойствие, эта немая, всевидящая уверенность обескуражили его больше, чем крик. Он отдернул руку, как от огня.
— Ты… ты все понимаешь, да? — прошептал он с каким-то животным ужасом. — Все это время… ты притворялась?
Она не отвечала. Она просто смотрела. И в этот момент он, кажется, впервые по-настоящему увидел ее. Не как объект, не как обузу, а как человека. Как противника. И этот взгляд, полный немого знания и обещания, испугал его до глубины души.
— Ничего, — выдохнул он, отступая к двери. Его голос дрожал от злобы и паники. — Ничего у вас не выйдет. Слушание — ерунда. Экспертизу затянут. А 25-го суд по разводу все равно состоится. И я докажу, что ты не в себе! Ты больная! Сумасшедшая! И все эти бумажки — бред!
Он выбежал, хлопнув дверью так, что задрожали стекла. Лина осталась лежать в тишине, на щеке горели следы его пальцев, но внутри все ликовало. Он заговорил о «сумасшедшей». Это был признак отчаяния. Он понял, что игра пошла не по его правилам. Его монополия на реальность была разрушена.
Катя, узнав о сцене, была в ужасе.
— Он может стать опасным! Что, если он… что-то сделает? Тебе нельзя оставаться с ним одной!
Но Лина была спокойна. Теперь он не посмеет. Слишком много глаз обратилось на эту ситуацию: адвокат, врач, суд. Любой физический вред ей будет немедленно трактован против него. Его единственный шанс — играть по правилам системы, которую он сам запустил. А в этой игре у него уже было меньше козырей.
18 января состоялось предварительное слушание. Артем пошел один, уверенный в своей правоте. Орлова представляла интересы «заинтересованного круга лиц» (так она формально назвала Катю и себя). Судья, изучив ходатайство, заключение врача и показания Алисы, вынесла определение: до выяснения всех обстоятельств и проведения судебно-медицинской экспертизы (сроком проведения которой была назначена дата… через три недели) временным опекуном Лины наряду с супругом назначалась Екатерина Сомова (Катя). Любые решения, касающиеся имущества и места жительства Лины, должны были приниматься ими совместно. Фактически, это был полный провал планов Артема по быстрому и тихому избавлению от жены.
Он вернулся домой поздно вечером, пьяный и разбитый. Он не зашел в ее комнату. Лина слышала, как он бил кулаком по стене в гостиной, что-то ломал. Звук падающего стекла. Потом — гробовая тишина.
До операции оставалось меньше сорока восьми часов. Лина лежала в темноте, глядя в потолок, но уже не на трещинку. Она видела будущее. Оно было туманным, полным боли и неизвестности от предстоящей операции. Но оно было. Оно существовало. И впервые за долгие месяцы это будущее не было для нее тюрьмой, назначенной другим человеком. Оно было полем битвы, которое она сама отвоевала. Битвы, которая только начиналась.
Она медленно перевела взгляд на окно. За ним была зимняя ночь, черная и холодная. Но где-то там, в Швейцарии, ее уже ждала клиника, профессор Ланг и шанс. Шанс встать. Шанс заговорить. И когда она заговорит, у нее будет что сказать. Очень многое. И первыми словами, она знала, будут не слова благодарности или мольбы. Они будут тихими, четкими и беспощадными. Как приговор.
***
Операция была назначена на девять утра. Уже в семь к подъезду подъехал специально заказанный Катей медицинский транспорт с подъемником и бригадой, подготовленной для перевозки пациентов с тяжелыми травмами позвоночника. Приезд машины, шум сборки носилок в квартире, деловитые голоса санитаров — все это наконец-то вывело Артема из состояния пьяного ступора. Он вышел из спальни, где провел последнюю ночь, бледный, небритый, с красными глазами. Он смотрел на происходящее, как на навязчивый, чужой сон, в котором он не имел ни власти, ни голоса.
Катя, нервная и собранная одновременно, руководила процессом, показывая документы, подписанные ею как временным опекуном: договор с клиникой, согласие на операцию, медицинскую страховку, которую удалось оформить в рекордные сроки через связи адвоката Орловой. Она бросила на Артема короткий взгляд, полный презрения, и отстранилась, когда он попытался что-то сказать санитарам.
— Все документы в порядке, — холодно сказала она. — Вы можете сопровождать, если считаете нужным, но ваше присутствие не требуется.
Артем промолчал. Он просто стоял в дверном проеме, наблюдая, как незнакомые люди осторожно, с профессиональной бережностью, перемещают его жену с кровати на носилки, фиксируют ремнями, укрывают теплым одеялом. Лина лежала с закрытыми глазами, сохраняя то самое ледяное, невозмутимое спокойствие, которое сводило его с ума. Она даже не взглянула на него. Она была уже не здесь. Она была уже в пути.
Когда носилки понесли к выходу, он вдруг шагнул вперед.
— Лина, — хрипло произнес он.
Она открыла глаза. Взгляд был пустым, направленным куда-то сквозь него.
— Удачи, — выдавил он, и это прозвучало настолько фальшиво и нелепо, что один из санитаров невежливо фыркнул.
Лина медленно перевела взгляд прямо на него. И в этом взгляде, всего на секунду, мелькнуло что-то — не прощение, не ненависть, а что-то вроде холодного, научного интереса. Как будто она изучала редкий, неприятный экземпляр насекомого. Потом она снова закрыла глаза. Ее увозили. Из его дома. Из его жизни, которую он так хотел обновить.
Двери лифта закрылись. В квартире воцарилась тишина, более звенящая и пустая, чем когда-либо. Артем остался один посреди прихожей, глядя на следы от колес носилок на ковре. Он чувствовал не облегчение, а странную, гнетущую опустошенность, смешанную с поднимающейся из глубины паникой. Что, если операция сработает? Что, если она встанет? Заговорит? Вопросы, которых он раньше боялся, но отмахивался от них, теперь встали перед ним во весь рост. Суд по разводу был через неделю. Но теперь там будет фигурировать не беспомощная инвалид, а женщина, проходящая сложнейшую операцию с шансом на восстановление. И с адвокатом, который уже успел вырвать у него из рук инициативу. Он потер виски, чувствуя, как трещит по швам тщательно выстроенная им реальность, в которой он был благородным страдальцем, вынужденным нести крест, и, наконец, решившимся на трудный, но необходимый шаг.
В самолете, оборудованном под медицинский рейс, Лина лежала, пристегнутая к жесткому ложу. Катя сидела рядом, держала ее за руку и безостановочно, тихо говорила — о клинике, о профессоре Ланге, о видах из окна. Лина почти не слушала. Она прислушивалась к себе. К своему телу, которое было ей и тюрьмой, и единственной ценностью. Скоро в нем будут что-то резать, вживлять, пытаться чинить. Страх был, но он был приглушенным, далеким, как гром за горизонтом. Главное чувство было другим — сосредоточенной, почти мистической решимостью дойти до конца этого пути, который она начала в тот миг, когда упала с ёлкой на скользком тротуаре.
Клиника поразила своей тишиной и стерильностью, пахнущей не больницей, а дорогим отелем и антисептиком. Профессор Ланг, пожилой человек с умными, добрыми глазами за очками в тонкой оправе, осмотрел ее лично, изучая томограммы и результаты предыдущих обследований. Он говорил с ней, а не о ней, обращаясь прямо, хотя и не ждал ответа.
— Миссис К., — сказал он через переводчика, — повреждение серьезное, но не тотальное. Есть несколько «спящих» проводящих путей. Наша задача — попытаться их разбудить и построить мосты через область поражения с помощью стволовых клеток и микрохирургии. Гарантий нет. Но шанс есть. Вы готовы бороться?
Лина посмотрела ему прямо в глаза и медленно кивнула. Единственное движение, которое она могла контролировать относительно уверенно. Да. Она была готова. Она боролась уже давно. Теперь к ее внутренней борьбе добавится внешняя, медицинская.
Операция длилась одиннадцать часов. Катя провела все это время в комнате для ожидания, изводя себя страшными мыслями и литрами кофе. Для Лины эти часы не существовали. Она погрузилась в наркоз, как в темные, бездонные воды, где не было ни боли, ни мыслей, ни этой ужасной, всепоглощающей беспомощности.
Очнулась она в палате интенсивной терапии. Первым ощущением была не боль — ее глушили препаратами, — а странное чувство тяжести и инородности в спине. Потом пришло понимание: все кончено. Первый этап. Теперь будет ожидание. Месяцы реабилитации, попыток, разочарований и, возможно, крошечных побед.
Первые дни прошли в тумане. Потом началась реабилитация. Сначала — пассивная, когда физиотерапевты разрабатывали ее суставы, чтобы не образовались контрактуры. Потом — первые, робкие попытки стимуляции. Электроды, тренажеры с биологической обратной связью, когда на экране она должна была силой мысли (а на самом деле — чудовищным волевым усилием) заставить двигаться виртуальный шарик. Первые недели не приносили видимых результатов. Отчаяние иногда накрывало с головой, особенно ночами, когда она лежала в тишине палаты и слышала, как за стеной кто-то плачет от боли или тоски.
Но однажды, через месяц, во время сеанса с молодым, неунывающим терапевтом Марком, случилось чудо. Он пытался заставить ее «послать сигнал» в большой палец ноги. Лина, измученная, почти в отчаянии, собрала всю свою волю, всю ярость, всю боль, все унижения последних месяцев — и представила, как палец шевелится. На экране, отслеживающем микроскопическую электрическую активность мышц, вдруг дернулась кривая. Почти незаметно. Но Марк вскочил.
— Вы видели?! Это оно! Сигнал! Слабый, но он есть!
Это было ничто. Никакого реального движения. Но это было все. Первая ласточка. Первый проблеск связи между командным центром и потерянной провинцией тела. В тот день Лина разрешила себе заплакать. Не от горя. От бешеной, всепоглощающей надежды.
Новости из дома приходили от Кати и адвоката Орловой. Суд по разводу, состоявшийся 25 января, был отложен «в связи с нахождением ответчика на сложном лечении за границей и необходимостью получения новых медицинских заключений». Победа, хоть и временная. Артем, по словам Кати, метался. Он пытался оспорить назначение Кати опекуном, но безуспешно. Он продал часть своих акций, чтобы оплачивать свою жизнь и, видимо, услуги юристов — его финансовое положение, всегда казавшееся стабильным, пошатнулось. Катя, с разрешения суда, сменила замки в квартире, куда Артем теперь приходил только за своими вещами под ее недремлющим оком. Он выглядел, по ее словам, измотанным и постаревшим.
— Он спрашивал о тебе, — как-то сказала Катя по видеосвязи, ее лицо на экране планшета было серьезным. — Не о здоровье, а… «Что она говорит? Может ли она уже что-то?». Он боится, Лина. Он реально боится.
Лина кивнула. Хорошо. Пусть боится. Его страх был для нее топливом.
Еще через месяц случилось второе чудо. Во время работы с логопедом, который пытался стимулировать ее голосовые связки и дыхание, она, пытаясь издать звук, вдруг почувствовала странное напряжение в горле. И выдавила из себя не мычание, а нечто, отдаленно напоминающее гортанное «А…». Звук был тихим, хриплым, уродливым. Но это был осознанный звук. Логопед, женщина лет шестидесяти, всплеснула руками и заплакала. Лина же, потратившая на этот звук все свои силы, лежала, глотая воздух, и смотрела в потолок, по которому уже не было трещинки, а были ровные белые панели. Но внутри у нее что-то пело. Она могла издать звук. Значит, могла и заговорить.
Профессор Ланг, наблюдая за ее прогрессом, был сдержанно оптимистичен.
— Нервная система вспоминает старые пути и ищет новые. Это медленно. Очень медленно. Но вы — боец, миссис К. Я редко видел такую концентрацию. Продолжайте.
И она продолжала. Каждый день был битвой. Битвой за то, чтобы на миллиметр сдвинуть палец. Чтобы удержать голову на секунду дольше. Чтобы издать еще один, чуть более четкий звук. Ее мир сузился до палаты, кабинета терапии и ее собственного тела, которое постепенно, мучительно медленно, начинало оживать. Она не думала о будущем с Артемом, о суде, о квартире. Она думала только об одном: следующее движение. Следующий звук. Это была самая чистая, самая примитивная и самая сильная цель из всех, что у нее были.
Через три месяца после операции она впервые смогла, с помощью специального механического манипулятора, управляемого джойстиком, который она научилась толкать основанием ладони, поднести ко рту стакан с водой и сделать глоток самостоятельно. Вода, прохладная и чистая, стекла по горлу. Она не пролила ни капли. Это был ее личный триумф. Ее Ватерлоо над беспомощностью.
Именно в этот день, вернувшись с терапии в палату, она увидела на столе конверт. Обычный, бумажный, с ее именем, написанным от руки по-русски. Катя не предупреждала о посылке. Сердце екнуло. Она с трудом подкатила кресло к столу (ее уже пересаживали в инвалидное кресло с электроприводом, которым она училась управлять) и, дергающейся, но уже более послушной рукой, взяла конверт. Внутри был один лист бумаги.
«Лина. Я знаю, что ты там что-то можешь. Читать точно можешь. Мне нужно поговорить. С тобой. Не через адвокатов. Лично. Я приеду. Артем».
Письмо было без даты, без обратного адреса. Оно было доставлено, видимо, через кого-то из персонала. Лина долго смотрела на эти строки, на этот неровный, нервный почерк. В нем не было ни угроз, ни просьб. Была констатация и требование. «Мне нужно поговорить. Я приеду».
Она положила листок на стол и откатилась к окну. За ним были аккуратные швейцарские луга и далекие снежные вершины. Красиво, стерильно, чужо. А письмо воняло домом. Болью. Предательством. И страхом. Его страхом.
Она не знала, что чувствует. Ярость? Да, она была, холодная и привычная. Любопытство? Пожалуй. Желание увидеть его сломленным? О, да. Но было и что-то еще. Осторожность. Он не просто так писал. Он что-то задумал. Возможно, последнюю, отчаянную атаку.
Она взяла планшет, к которому теперь могла прикасаться пальцами, хотя печатала одним указательным, медленно и с ошибками. Написала Кате: «Получила письмо от Артема. Хочет приехать. Говорить. Что делать?»
Ответ пришел почти мгновенно: «НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ! Это ловушка! Он хочет тебя разжалобить, или записать что-то, или… Не знаю. Но нельзя! Орлова говорит, никаких контактов без адвоката!»
Логарифмично. Правильно. Безопасно. Но… Лина снова посмотрела на письмо. Он писал «мне нужно». Не «я хочу». Нужно. Как будто это вопрос его выживания. И в этом была для нее сладкая, опасная приманка. Увидеть его на своей территории. Не в той комнате с трещинкой на потолке, где он был богом и палачом. А здесь, где она, хоть и в инвалидном кресле, была хозяйкой своего времени, своей воли, где за ее спиной были профессор Ланг, терапевты, целая система, которая боролась за нее. Здесь он был бы просто посетителем. Просителем.
Она снова взяла планшет. Написала Кате: «Скажи Орловой подготовить документ. Встреча возможна только в присутствии моего адвоката (ее представителя) и только для обсуждения конкретных вопросов по разводу и имуществу. Никаких личных разговоров. Если согласен — пусть пишет официальное предложение через Орлову».
Она не хотела его жалеть. Она хотела его видеть. Видеть его глаза, когда он увидит, что «овощ» не просто ожил. «Овощ» научился строить козни, диктовать условия и медленно, но верно отвоевывать свою жизнь обратно. По кусочкам. По букве. По миллиметру движения.
Ответ от Орловой пришел на следующий день. Она была категорически против, но, как юрист, понимала: если вторая сторона проявляет инициативу для урегулирования, отказ может быть использован против них в суде. Она разработала жесткий протокол встречи: в нейтральном помещении клиники (была такая комната для встреч с родственниками), продолжительностью не более часа, в присутствии ее помощника (молодого юриста, который будет вести запись), с заранее оговоренным кругом тем. Артем должен был подтвердить свое согласие в письменном виде.
Он согласился. На все условия. Это больше всего насторожило Орлову. «Он чего-то очень хочет», — написала она Лине.
Дата была назначена на конец недели. Лина за эти дни прошла через все: от приступов паники до леденящего спокойствия. Она упорно занималась терапией, как будто готовясь к олимпиаде. Она хотела быть в своей лучшей, на данный момент, форме. Она тренировала голос, пытаясь выговаривать простые слова, чтобы иметь возможность что-то сказать. Пока получалось только «да», «нет» и нечленораздельное «а-а-а», но и это было оружием.
И вот настал день. Ее привезли в комнату для переговоров первой. Это был обычный кабинет с столом, парой кресел и диваном. Она осталась в своем кресле у окна, спиной к свету. Так он войдет и увидит ее сначала силуэтом. Пусть первое впечатление будет таким.
Дверь открылась. Вошел помощник Орловой, представился, сел за стол, включил диктофон. Потом, через минуту, вошел он.
Артем. Он выглядел… не разбитым. Состарившимся. В его позе, в том, как он вошел, не было прежней самоуверенной расправленности плеч. Он был в строгом костюме, но он висел на нем, как на вешалке. Его глаза мгновенно нашли ее в комнате. Он замер на пороге, и по его лицу пробежала волна каких-то сложных, быстро сменяющих друг друга эмоций: шок, недоверие, что-то вроде страха, и — да, она это увидела — жалкое, крошечное облегчение. Он увидел, что она все еще в кресле. Что она не ходит. Но она сидела прямо. Ее руки лежали на подлокотниках, пальцы чуть двигались. И самое главное — ее глаза. Они смотрели на него. Не в потолок. Не сквозь него. А прямо на него. Сознательно, ясно, не отводя взгляда.
— Лина, — выдохнул он.
Она не ответила. Она ждала.
Помощник адвоката сухо указал ему на стул напротив стола, в стороне от Лины.
— Господин К., вы подтвердили условия. Время начало встречи — сейчас. Пожалуйста, изложите цели вашего визита.
Артем сел, не отрывая глаз от Лины. Он игнорировал юриста.
— Ты… ты выглядишь лучше.
Это была не лесть. Это была констатация. По сравнению с тем овощем, который лежал и смотрел в потолок, она, конечно, выглядела лучше. Она выглядела человеком.
— Цели визита, господин К., — настойчиво повторил юрист.
Артем обернулся к нему, раздраженно махнул рукой.
— Да, да, цели… Я хочу… я хочу предложить мировое соглашение.
Лина не моргнула. Она ждала продолжения.
— Без суда. Без публичности. Мы разводимся тихо. Квартира… квартира остается тебе. — Он выдохнул, будто вытаскивая из себя занозу. — Я выпишусь. Ты будешь там жить. Я не буду претендовать. Алименты… я буду платить. Какую-то сумму. На твое лечение.
Он говорил быстро, глотая слова, не глядя ни на кого, уставившись в стол. Это была капитуляция. Почти полная. Но Лина чувствовала подвох. Он не был способен на такую добровольную капитуляцию. Не так быстро.
Продолжение здесь:
Можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Первая часть, для тех, кто пропустил, здесь:
Друзья, с наступающим! Рады, что вы с нами!
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)