Продолжение биографии императрицы Марии Федоровны В. С. Шумигорского
1789-1792 гг. "были вообще несчастными" для Марии Фёдоровны и монбельярского семейства: в это время она потеряла последнюю сестру свою Елизавету, эрцгерцогиню Австрийскую, и лучшего из браться своих Карла (Шарло; 21 год), принимавшего участие во 2-й войне России с Турцией, умершего 13 августа 1791 года от горячки в Галаце.
Принцесса Елизавета, приехав в Вену в 1782 году, 6 лет прожила в ней невестой эрцгерцога Франца, с которым вступила в супружество лишь 26 декабря 1788 года. Еще во время путешествия своего по Европе Мария Фёдоровна, писала Екатерине "о своем разочаровании" при виде малорослого эрцгерцога, жениха своей сестры. Принцесса Елизавета не могла быть счастлива в своем политическом браке; но в тоже время она успела приобрести любовь и уважение венского общества и в особенности самого императора Иосифа II.
Принцесса Елизавета умерла внезапно от родов 7 февраля 1790 году, дав жизнь принцессе Людовике Елизавете. Спустя несколько дней (9 февраля) скончался и Иосиф II. Дочь эрцгерцога Франца и принцессы Елизаветы, также пожила недолго и умерла на втором году возраста. Трудно передать впечатление произведенное смертью сестры на Марию Фёдоровну.
"Вчера ввечеру, записал Храповицкий (Александр Васильевич) 24 февраля, получено известие о кончине эрцгерцогини Австрийской Елизаветы. Она была очень привязана к императору. Как стали его причащать, то за три недели до срока начала она мучиться: вынули ребенка инструментом.
Эта принцесса жива, но мать на другой день умерла от апоплексии. Наша великая княгиня говорит: "Lе même sort m'attende" (меня ждет та же участь). Правда (отозвалась Екатерина), - после Елены Павловны при двух родах умирала.
Смерть императора близка. Вся Вена в унынии. L’ambassadeur est inconsolable (посол безутешен). Ее величество печальна и все cие мне сказывать изволила".
"Мы теперь, писал Лафермьер 3 марта, в трауре и в унынии. Бедная великая княгиня была жестоко поражена непредвиденной потерей и дрожит за последствие этого ужасного события по отношению к своей матери, которая в течение 24-х часов получит одно за другим два известия "о счастливом разрешении дочери от бремени и об ее смерти".
Эта несчастная эрцгерцогиня была жертвою своей чувствительности и очевидно смерть ее должно приписывать волнению и скорби, связанным с ее положением".
Любовь к сестре Мария Фёдоровна перенесла на ее дочь, но уже 5 июля 1791 года она извещала Румянцева "о смерти своей племянницы-младенца".
"Думая только о себе, писала она, я желала бы сохранения этого дорогого ребенка; но для него самого, мне кажется, есть счастье умереть, не испытав скорби видеть себя лишенным матери. Теперь они, - дочь и мать соединились и наверно наслаждаются блаженством.
Однако мысль, что от бедной сестры Елизаветы не осталось ничего, к чему можно было бы привязаться, ничего, что напоминало бы о ней, разрывает мне душу, потому, что пока жила моя племянница, я думала, что в ней оживает моя сестра. Увы, я лишена теперь и этого утешения!".
В политическом отношении смерть принцессы Елизаветы имела для России то значение, что вместе с нею нарушено было равновесие, которое могло, по крайней мере со временем, установиться в отношениях между Россией с одной стороны и Пруссией и Австрией с другой: исчезла связь, соединявшая русский царствующий дом с "полуславянской" Австрией, и прусским симпатиям суждено было укореняться при Русском дворе, не встречая уже ни откуда отпора.
Мысль Екатерины "о замене прусского союза австрийским" должна была поэтому встретить в будущем неодолимые препятствия.
За 5 месяцев до кончины Иосифа II и принцессы Елизаветы, Екатерина писала Потемкину (Григорий Александрович): "Каковы бы цесарцы ни были и какова ни есть от них "тягость", но оная будет несравненно менее всегда, нежели прусская, которая совокупно сопряжена со всем с тем, что в свете может только быть придумано пакостного и несносного.
Дорогой друг мой, я говорю это по опыту; я, к несчастью, весьма близко видела это ярмо, и вы были свидетель, что я была вне себя от радости, лишь только увидела маленькую надежду на исход из этого положения".
Между тем, по отзыву Безбородко (Александр Андреевич), в 1788 году, - "хотя Императрица и не склонна была к прусской системе, но меньший двор в руках там совершенно".
Даже тогдашний любимец Екатерины граф Мамонов (Александр Матвеевич) "не чужд был наклонности действовать в пользу Пруссии", и вероятно благодаря этому образу своих действий, он был единственным из любимцев Екатерины, которому великокняжеская чета оказывала явные знаки своего благоволения.
"Я не забочусь, писал Безбородко после его отставки в 1789 г., о том зле, которое он мне наделал лично, но жалею безмерно о пакостях, от него в делах происшедших, в едином намерении, чтобы только мне причинять досады.
Государыня видела с нами, что Рибопьер (Иван Степанович), его искренний друг, продавал и его, и нас пруссакам и что Келлер через него действовал на "изгнание нас из министерства". Расшифрованные депеши прусские служили нам самым лучшим доказательством, что "нас купить нельзя"; они тем наполнены были, что и мы одних мыслей с Государыней, и ей тут-то "все брани и непристойности" приписаны.
Все сие перенесено было великодушно, а мы только были жертвою".
При всем сочувствии Павла Петровича к Пруссии, едва ли мог он одобрить враждебное, угрожающее положение, которое приняла она в то время к России, у которой тогда шла война со шведами и турками.
Поведение Пруссии в критический момент, переживаемый Россией, должно было ясно показать Цесаревичу-рыцарю, что ни родственные отношения, ни отвлеченные принципы не помешают Пруссии, если того потребуют ее выгоды, превратиться в "лютого врага" его отечества.
Быть может, с этого времени началось охлаждение к Пруссии Павла, усилившееся впоследствии "при картине заигрываний пруссаков с французскими республиканцами", вызванных надеждою прусского правительства получить с французской помощью преобладание в Германии.
В 1790 году, когда у нас со дня на день ожидали "разрыва с Пруссией", Павел Петрович очень страдал. Он заболел; но, по словам современника (Михаил Антонович Гарновский), "здоровье его расстроил не один физический припадок, происшедший от простуды, но к оному присовокупился и нравственный, навлеченный угрозой Прусской войны".
Без сомнения, Павел должен был сознавать, что, ожидая войны с Пруссией, русские смотрели на него "с предубеждением, как на заведомого ее сторонника".
С другой стороны пруссаки усиливали это предубеждение, ловко направляя в свою пользу и во вред России давние симпатии к себе Цесаревича. Одною из причин, побудивших Англии в то время стать на сторону Пруссии, было убеждение, шедшее из Берлина, что "Екатерине осталось недолго жить и что ее преемник такой же пруссак, каким был Петр III".
Сообщая об этом брату, наш посланник в Лондоне граф Воронцов (Семен Романович) прибавлял: "Вот к чему приводит нас непростительная небрежность Императрицы, которая не позаботилась о выборе окружающих для своего сына и оставила его укрепляться в прусской системе".
Граф Воронцов, очевидно, не знал, что изменить чувства Павла Петровича могла не Екатерина, а лишь горький опыт. Нельзя, однако, предполагать, чтобы Императрица не выражала сыну своего "неудовольствия по поводу его образа мыслей и действий".
Можно догадываться, что неудовольствие свое она давала чувствовать и Марии Фёдоровне, которая оказывала знаки внимание Мамонову. Однажды Мамонов, в присутствии Марии Фёдоровны, поднес Екатерине купленные ею серьги. Императрица, увидев, что они понравились Марии Фёдоровне, подарила их ей.
После того великая княгиня пригласила Мамонова к себе на обед; но Государыня осталась крайне недовольна этим и сказала своему любимцу: "И ты! К великой княгине? Зачем? Ни под каким видом! Как она смела тебя звать?".
После этого, призвав графа Мусина-Пушкина (Валентин Платонович), Екатерина приказала ему: "Поди тотчас к великой княгине; скажи, как она смела звать Александра Матвеевича к себе? Зачем? Чтобы впредь этого не было".
Мария Фёдоровна до такой степени поражена была гневом Екатерины, что заболела. Когда, вслед за тем, Мамонову прислана была от великого князя табакерка, то Государыня, посмотрев ее, сказала: "Ну, теперь ты можешь идти благодарить великого князя, но с графом Валентином Платоновичем, не один".
Однако Павел Петрович отказался от принятия этого визита. Весьма недовольна также осталась Екатерина, застав при выходе своем к лицам, ожидавшим ее в уборной, Мамонова в разговорах с великой княгиней.
Современники объясняли это недовольство исключительно ревностью и досадой; но можно предположить также, что, зная из перлюстрации о попытках пруссаков действовать на Мамонова, Екатерина давала совсем иное, политическое значение вниманию Марии Фёдоровны к Мамонову и желала мешать его сношениям с "малым двором".
Неизвестно также, как понимала гнев Императрицы сама великокняжеская чета. Зная о сношениях Мамонова с прусским посланником фон Гольцем, Павел Петрович и Мария Фёдоровна могли подозревать, что о том же сделалось известно и Екатерине.
Удаление Мамонова от двора для великокняжеской четы, во всяком случае, имело неприятные последствия, так как повлекло за собою возвышение любимца, Платона Александровича Зубова, который, будучи простым гвардейским офицером, едва не был уволен от службы, по настоянию Павла Петровича, по самому ничтожному поводу, и теперь, пользуясь полным доверием Екатерины, "мстил Цесаревичу, как истинный выскочка в худшем смысле этого слова, мелочными уколами его самолюбия".
Для Павла Петровича это было тем более тяжело, что "новый любимец" получил вскоре особенное значение, благодаря внезапной кончине Потемкина и ослабления энергии в состарившейся Императрице.
"Смерть Потемкина, писала Мария Фёдоровна своим родителям, - есть яркий пример превратности человеческой судьбы. Этот человек, для которого ни один из дворцов не был достаточно обширен, у которого было их так много, умер, как бедняк, на траве, посреди степей.
Чтобы закрыть ему глаза, один из его гусаров вытащил из своего кармана медную монету - для человека, владевшего миллионами!
Карьера этого замечательного человека была блестяща, дарования и ум - самые выдающиеся, и я думаю, что нарисовать нравственный его характер было бы очень трудным, почти невозможным делом. Князь Потемкин делал многих счастливыми, но общественное мнение не за него.
Что касается меня лично, то я могу только похвалиться: во всех важных случаях он выказывал желание сделать мне угодное, выражая мне всегда истинное уважение; он питал также истинную дружбу к дорогому Шарло, который сам был к нему очень привязан".
Без сомнения, доброе отношение Марии Фёдоровны к Потемкину выгодно отзывались на отношениях к нему и Павла Петровича, вообще относившегося ко всемогущему любимцу довольно сдержанно.
