Глава 5. Часы в блинной
«Я научился ждать. Не как человек — с нетерпением и надеждой, — а как стратег: анализируя риски, просчитывая ходы. Но она научила меня ждать иначе. Просто ждать. И это самое трудное, что я делал в жизни».
Тишина после разговора с ней была оглушительной. Дмитрий стоял в центре своей пустой гостиной, сжимая в руке телефон, как будто это была граната с выдернутой чекой. Он только что совершил поступок, не имеющий алгоритма, не просчитанный на пять ходов вперёд. Он позвонил. Просто так. Потому что хотел услышать её голос. И теперь его мир, выстроенный по законам причинно-следственных связей, замер в неопределённости.
«Мне нужно подумать».
Обычная, разумная фраза. В деловых переговорах она часто означала вежливый отказ. Но в её голосе не было отказа. Была… растерянность. Та же, что и у него. И это давало призрачную надежду.
Он послал ей адрес. Не ресторан из списка Forbes, не приватный клуб. Маленькую, тихую кофейню на Патриарших, известную только своим кофе и тем, что там никто никого не узнаёт. Место, где он иногда бывал инкогнито, когда нужно было на час выпасть из роли Дмитрия Игнатьева. Он написал: «Я буду там завтра с 15:00 до 18:00. Если придёте — хорошо. Если нет — я пойму». И отправил, прежде чем передумать.
А потом началось ожидание. Оно было не похоже ни на что, с чем он сталкивался. Ожидание решения совета директоров или ответа из министерства было наполнено действием — можно было звонить, давить, менять условия. Это ожидание было абсолютно пассивным. Он мог только ждать. И это сводило с ума.
Весь следующий день прошёл в попытках сосредоточиться. Утром — совещание по показу вертолёта в Жуковке. Он сидел в кресле, слушал отчёты о лётных испытаниях, о дизайне павильона, о списке приглашённых (полный состав силовых и политических элит), а сам думал: «Сейчас 10:30. Она, наверное, на рейсе. Или уже дома? Читала ли моё сообщение?»
– Дмитрий Владимирович, ваше мнение по поводу фуршета? Предлагают канадских устриц или камчатских крабов? – спросил организатор.
– Без разницы, – отрезал Дмитрий, увидев, как округлились глаза подчинённых. Он никогда не говорил «без разницы». Он всегда имел мнение. – Пусть будет то, что свежее. Решайте сами.
В обед отец вызвал его на рандеву в старом, проверенном ресторане на Тверской. Владимир Петрович ел стейк ред, запивая красным бордо, и говорил о предстоящем показе как о военной операции.
– Сергей Леонидович (один из ключевых замминистра) будет лично. Ему не нужен вертолёт. Ему нужен знак. Знак того, что мы надёжны. Что наши решения быстры, а технологии – безупречны. Твоя речь должна быть короче пяти минут. Уверенно. Без сомнений. Ты – лицо нового поколения холдинга. Холодного, высокотехнологичного. Понял?
– Понял, – сказал Дмитрий, ковыряя вилкой свой салат. Еда казалась ему безвкусной.
– Что с тобой? – отец прищурился. – Похож на студента перед сессией. Кирилл доложил, что ты даже не вызвал его для разговора после уфимского прокола. Это слабость.
Кирилл. Сводный брат. Предатель, который поставлял бракованный металл и теперь, видимо, вёл свои игры. Мысль о нём вернула Дмитрия в реальность, жёсткую и колючую.
– С Кириллом я разберусь сегодня, – холодно сказал он. – По-своему.
– Смотри, – отец отпил вина. – Семья – это важно. Но холдинг – важнее. Если он гниёт – его нужно отрезать. Без сантиментов.
Дмитрий кивнул. Внутри всё сжалось. «Без сантиментов». Девиз его жизни. И именно этот девиз сейчас трещал по швам из-за женщины, которую он видел два часа в жизни.
После обеда у него была назначена встреча с Кириллом. Не в офисе, а в одном из его же ночных клубов на Остоженке, днём пустом и мрачном. Дмитрий пришёл один, без Максима. Это был сигнал: разборка внутри семьи.
Кирилл ждал его в VIP-ложе, развалившись на бархатном диване, с сигарой в одной руке и стаканом виски в другой. Он был похож на карикатурную версию олигарха: слишком громкие часы, слишком открытая рубашка, взгляд мутный от вчерашней гулянки.
– Братик! Какими судьбами в мои скромные владения? – Кирилл раскинул руки.
– Закрой пасть, Кирилл, – тихо сказал Дмитрий, останавливаясь перед ним. – Ты знаешь, зачем я.
– Ох, серьёзно так. Из-за какой-то партии металла? Да это же мелочь! Поставщик ошибся, я с ним уже разобрался!
– Ты поставил под удар весь проект «Сокол». Из-за твоей «мелочи» я мог потерять контракт, который отец выбивал годами.
– Ну и что? – Кирилл цинично усмехнулся. – У тебя их много, контрактов. А у меня, между прочим, тут свой бизнес надо крутить. Отец тебе всё отдаёт на блюдечке, а мне – крохи со стола. Так что я этими крохами верчу как хочу.
В его голосе звучала давняя, ядовитая обида. Дмитрий смотрел на брата и чувствовал не гнев, а усталое отвращение. Они были из одного гнезда, но разные птицы. Он – орёл, вымуштрованный для полёта на высоте. Кирилл – ворон, питающийся падалью.
– С этого момента, – сказал Дмитрий, не повышая голоса, – ни один твой «друг», ни один твой поставщик не получит от холдинга ни копейки. Твои «крохи» я перекрою. А если ты ещё раз сунешь свой нос в мои проекты, я не ограничусь финансами. Я уничтожу тебя. И отец мне в этом не помешает. Потому что ты – угроза бизнесу. А бизнес для него священен.
Кирилл перестал улыбаться. Его лицо исказила злоба.
– Ты думаешь, ты всем заправляешь? У меня тоже есть рычаги, братец. Информация. Например, о том, что наследничек наш летает в эконом-классе и заигрывает со стюардессами. Как думаешь, папеше понравится, если это станет известно? Скандальчик в прессе? «Наследник Игнатьевых ищет любовь в салоне самолёта»?
Ледяная волна прокатилась по спине Дмитрия. Как он узнал? Вероятно, следил. Или у него есть человек в авиакомпании. Неважно. Важно то, что Кирилл коснулся самого больного, самого незащищённого места. Не бизнеса. Его. Анну.
Дмитрий сделал шаг вперёд. Он не был физически сильнее брата, но в его взгляде было нечто, заставившее Кирилла отодвинуться.
– Если ты, – прошептал Дмитрий так, что слова казались лезвиями, – произнесёшь её имя вслух ещё раз. Если твои грязные щупальца дотянутся хотя бы на километр до неё или её близких, я лично отвезу тебя на ту самую свалку, откуда ты выполз. И закопаю. Это не угроза, Кирилл. Это обещание.
Он видел, как глоток страха проскальзывает в глазах брата. Кирилл понял, что перешёл черту. Задел не бизнес, а что-то личное. А с личным Дмитрий, оказывается, не шутит.
– Ясно, ясно… не кипятись, – буркнул Кирилл, отводя взгляд. – Шутка была.
– Убери свои шутки подальше, – Дмитрий развернулся и пошёл к выходу. Сердце билось чаще обычного. Он только что показал свою слабость. И ахиллесову пяту. Теперь Кирилл знал. Это была ошибка. Но он не мог иначе. Мысль о том, что этот подонок может как-то повлиять на Анну, вызывала в нём слепую, животную ярость.
На улице его ждала машина. Он сел, дал команду ехать в офис. Но через пять минут передумал.
– На Патриаршие. Кофейня «Под крышей».
Было только два часа дня. Он сказал, что будет с трёх. Но ждать где-то ещё он не мог.
Кофейня оказалась почти пустой. Он занял столик в дальнем углу, у окна, выходящего в тихий дворик. Заказал двойной эспрессо. Смотрел на вход. Каждый раз, когда дверь открывалась, его сердце делало негромкий, глухой удар. Молодая пара, студент с ноутбуком, женщина с собачкой… Не она.
Время текло с противной, тягучей медлительностью. Он вынул телефон, но не мог сосредоточиться на письмах. Включил аудиозапись своей речи для показа. Слушал свой же голос — ровный, уверенный, мертвый. «…гарантируем надёжность и инновационность наших решений…» Пустые слова для пустых людей.
Он думал о ней. Что она делает сейчас? Может, на рейсе. Может, дома с матерью. Обсуждает его. Держит в руках его судьбу. Странно, что кто-то, не имеющий ни малейшего отношения к его миру, сейчас обладал такой властью над ним. Властью сказать «да» или «нет». И эта власть была дана им добровольно. Он сам вручил её ей. Это было безумием.
В 15:07 он заказал ещё один эспрессо. В 15:23 проверил телефон — нет новых сообщений. В 15:40 ему позвонил помощник с вопросом по контракту. Он ответил односложно, почти грубо, и бросил трубку.
Он ловил себя на том, что представляет, как она входит. В чём? В форме? Нет, наверное, в обычной одежде. Он даже не знал, как она одевается вне работы. Он знал только её глаза и голос. И этого было слишком много и слишком мало одновременно.
В 16:15 дверь открылась, и в кофейню вошла девушка в лёгком бежевом пальто, с рыжеватыми волосами, собранными в небрежный хвост. Дмитрий замер. Это была не она. Но что-то в осанке, в повороте головы… Нет. Проходя мимо, девушка бросила на него равнодушный взгляд и села за другой столик.
Разочарование было острым и физическим, как удар под дых. Он отвернулся к окну. Начинало темнеть. Фонари зажглись рано, отражаясь в лужах от дневного дождя. Москва готовилась к вечеру, к другой жизни — клубной, ресторанной, той, где он почти не бывал.
«Если придёте — хорошо. Если нет — я пойму».
Он всё больше понимал. Понял, что её мир, вероятно, не нуждается в его вторжении. Понял, что его порыв был эгоистичным. Он хотел увидеть её не для неё, а для себя. Чтобы снова почувствовать то странное спокойствие, что было в её присутствии. Чтобы доказать себе, что он может быть просто человеком за чашкой кофе.
В 17:48 он уже почти смирился. Почти. Он расплатился, медленно надел пальто. Последний взгляд на дверь. Никого.
Он вышел на улицу. Вечерний воздух был холодным и влажным. Он пошёл по переулку к ожидавшей его машине, чувствуя глупую, детскую горечь. Он проиграл. Не ей. Себе. Своей надежде.
Шофёр уже открывал дверь, когда сзади раздались быстрые, лёгкие шаги по мокрой брусчатке. И голос, немного сбившись от дыхания:
– Дмитрий Владимирович?
Он обернулся так резко, что шофёр насторожился.
Она стояла в трёх метрах от него. Без формы. В тёмно-синих джинсах, простом чёрном свитере и той же куртке, что была на ней в день их встречи. Волосы были распущены и слегка растрёпаны ветром. В руках — небольшая сумка. Она выглядела молодо, уязвимо и невероятно реальной. Более реальной, чем всё, что его окружало последние несколько часов.
– Я… я опоздала. Рейс задержали из-за погоды в Пулково. Я сразу поехала сюда, – сказала она, и в её глазах читалась и усталость, и решимость, и тот же вопрос, что был в самолёте: А что, собственно, мы тут делаем?
Дмитрий не нашёл слов. Все заготовленные фразы, все сценарии, которые он прокручивал в голове, рассыпались в прах. Он просто смотрел на неё, и внутри что-то болезненно и сладко сжалось.
– Вы пришли, – наконец произнёс он, и это прозвучало как констатация чуда.
– Я пришла, – она кивнула. Потом посмотрела на открытую дверь машины, на шофёра, на него в его безупречном пальто. И в её взгляде мелькнуло что-то похожее на сомнение. Может, даже страх. Страх перед этой машиной, перед этим миром, в который она сейчас шагнула.
Дмитрий понял это мгновенно. Он сделал шаг к шофёру.
– Поезжай. Я доберусь сам.
– Но, Дмитрий Владимирович…
– Поезжай, – повторил он мягче, но так, что возражений не последовало.
Машина тронулась и растворилась в вечернем потоке. Они остались вдвоём на тротуаре, под мигающей вывеской кофейни. Теперь между ними не было бронированного стекла, неторопливых слуг и барьеров статуса. Только мокрая московская осень и нелепая, непонятная обоим ситуация.
– Кофейня, наверное, уже закрывается, – сказала Анна, указывая подбородком на вывеску, где гасили свет.
– Неважно, – ответил Дмитрий. И, после паузы, спросил то, чего не планировал: – Вы голодны? Я не ем в таких… обычных местах. Но, думаю, можно попробовать.
Она посмотрела на него, и в уголках её глаз появились те самые лучики, которые он помнил. Сейчас в них была не улыбка, а скорее понимание абсурда.
– Я знаю одно место. Без устриц. Но с хорошими блинами. Если вы не боитесь испачкать пальто.
Это был вызов. Маленький и смешной. И он его принял.
– Я ничего не боюсь, – соврал он. Потому что боялся всего в этот момент. Но готов был идти за ней хоть в подземелье. – Ведите.
Она кивнула и пошла в сторону Спиридоновки. Он зашагал рядом, подстраиваясь под её шаг. Между ними было сантиметров пятьдесят. Целая вселенная. И мост через неё, хрупкий, как первый лёд, который они только что начали наводить.
Он не знал, куда она его ведёт, о чём они будут говорить, и чем это всё закончится. Но он знал, что в этот момент, впервые за много лет, он не Дмитрий Игнатьев, наследник империи. Он просто человек, идущий по мокрому осеннему городу рядом с женщиной, в глазах которой он увидел отражение не своего статуса, а своей неуверенности. И это было страшно. И это было больше, чем все его победы.