Я проснулась от громкого храпа — рядом со мной спал Гена.
— Гена, твою мать! — вскочила я с кровати и стала озираться по сторонам.
Опять я оказалась в своей старой квартире. Подскочила к зеркалу. Оттуда на меня смотрела седая коротко стриженная неухоженная толстая тетка.
— Сколько тебе? — прошептала я, не веря своим глазам.
— Светка, ты чего вскочила? Опять кошмар приснился? — пробормотал Гена, поворачиваясь ко мне лицом.
В целом и Гена уже был не торт и не тот. Он походил на огромный студень. Судя по стойкому запаху лекарств и использованный памперсов, он явно не был здоровым.
— Света, переверни меня, а то что-то я совсем залежался в одном положении, — попросил он жалостливым голосом.
Я стояла посреди комнаты, застыв от ужаса. Руки сами потянулись к лицу, нащупали дряблую кожу, глубокие морщины у рта. В горле пересохло.
— Све-етка… — Гена снова позвал, и в его голосе слышалась не просто просьба, а привычная, изматывающая годами нота слабости и зависимости.
Ноги сами понесли меня к кровати. Я делала это движение тысячи раз — подсунуть руку под его тяжёлое, безвольное плечо, упереться ногой, перекатить на бок, подложить валик. Всё тело помнило этот ритуал. От него пахло болезнью, немощью и отчаянием.
— Спасибо, родная… — он прошептал, и его глаза, мутные и уставшие, с благодарностью смотрели на меня. — Водички бы…
Я молча налила воду в поильник с трубочкой, поднесла к его губам. Он сделал несколько жадных глотков и обмяк на подушке, его дыхание снова стало тяжёлым и храпящим.
Я отступила от кровати, прислонилась к холодной стене. Взгляд упал на календарь. 2025 год. Январь. Не четвертое, а двадцать пятое. Почти месяц нового года уже прошёл. Но не того года. Не того, где был каток, шашлыки у родителей, Ирма, Микола и… Женя.
«Это сон, — отчаянно подумала я. — Кошмар. Сейчас проснусь».
Но я не проснулась. Я чувствовала ломоту в пояснице от постоянной нагрузки, тупую боль в коленях. Видела пятна на потолке, которые давно нужно было затереть. Слышала тиканье старых часов в гостиной, которые мы с Геной купили в первые годы брака.
Я медленно пошла на кухню. Тот же старый холодильник, гудевший, как трактор. Та же засиженная мухами люстра. На столе — пустые баночки из-под пюре, пачка таблеток, блокнот с моими пометками: «давление 140/90», «температура 37.1», «вызвать терапевта».
Я села на стул и закрыла лицо в ладони. Это была правда. Несбывшееся прошлое, в котором я так и не ушла от Гены. Прошлое, где он спился, потерял здоровье, а я осталась. Стала сиделкой. Нянькой для большого, беспомощного ребёнка. Седая, толстая, уставшая тётка, у которой нет ни своей жизни, ни сил, ни надежды.
А где Даша? Мысль пронзила, как ток. Я кинулась в её комнату. Спальня была пуста. Кровать заправлена, на столе — слой пыли. На стене висела её детская фотография, лет десяти. Больше — ничего. Ни следов подростка, ни молодой девушки.
С бешенством, которого я не чувствовала годами, я вернулась в спальню.
— Гена! Где Даша? — мой голос прозвучал хрипло и был каким-то чужим.
Он вздрогнул, приоткрыл глаза.
— Какая Даша? Ты что, совсем? Она же замуж вышла. Сразу после школы выскочила за какого-то и уехала куда-то. Я не помню куда, тебя спрашивать надо, ты лучше знаешь. У нас же внучка уже с тобой есть. Совсем забыла?
Он говорил неуверенно, путано. Я вспомнила. Вспомнила ссоры, его пьяные истерики, мои слёзы. Даша уехала после школы, как только смогла. В другой город. Звонит редко. Приезжать не хочет. Не хочет видеть этого — эту квартиру, этого отца, эту измученную тень матери.
Я опустилась на пол возле его кровати, не в силах устоять на ногах. В ушах стоял звон. Это было хуже ада. Это была самая страшная из возможных реальностей. Та, в которой я не нашла в себе сил сделать шаг. Не послала его. Не сбежала сама. Осталась. Из жалости, из страха, из глупой надежды, что всё наладится. И сгнила здесь заживо, утянув за собой в это болото дочь.
Из соседней квартиры донеслись звуки музыки, смех. Кто-то праздновал. Жизнь шла мимо. А здесь, в этой консервной банке боли и немощи, время остановилось.
Я подняла голову и посмотрела на Гену.
— Гена, а что с Ирмой, с мамой? — спросила я его тихо, пока он не провалился в свое забытье.
Гена с трудом сфокусировал на мне взгляд. Его губы беззвучно пошевелились, прежде чем он выдавил из себя хриплый, обрывочный ответ.
— Ирма?.. Какая Ирма?.. А, твоя подруга… — Он поморщился, будто вспоминая что-то неприятное. — Она… давно. Ещё тогда… после той истории с ребёнком… Не вытянула, наверное. Слышал, что… уехала. Или… не знаю. Не помню.
Слова его были бесформенными, как он сам. Но в них сквозило равнодушие, граничащее с полным забвением. Он стёр её из своей памяти, как стёр всё, что не касалось его собственной немощи.
— А мама? — прошептала я, уже зная, что ответ меня убьёт.
— Мама твоя… — он тяжело вздохнул. — Ой, Свет, не припоминай. Сердце у неё… давно. Ты же помнишь, на похоронах папы твоего… она потом не оправилась. Года не прошло.
Внутри всё оборвалось. Мама. Не стало мамы и папы тоже. А я даже не помнила, как это было. В этой реальности я была так поглощена уходом за Геной, что, наверное, пропустила и её болезнь, и её смерть. Или просто вытеснила, потому что не было сил пережить ещё одну потерю.
Я сидела на холодном полу, обхватив колени, и смотрела в одну точку. Ничего не осталось. Ни дочери рядом, ни лучшей подруги, ни матери. Только этот комок беспомощного мяса в промокшей пелёнке на кровати и я — его тень, его придаток.
В голове, словно киноплёнка, прокрутились кадры из другой жизни. Той, что была всего вчера. Ирма, сияющая, с рукой на животе. Микола, несущий ей тот нелепый, чудный букет. Довольная мама с конфетами в руках. Даша, смеющаяся на катке. Женя, смущённо протягивающий коньяк и конфеты. Это было так ярко, так осязаемо. Пахло хвоей, мандаринами, жареным мясом и надеждой на лучшее будущее.
А здесь пахло смертью, медленной, затхлой, но неотвратимой.
Я поднялась с пола. Ноги больше не дрожали. Всё внутри застыло и превратилось в лёд. Я подошла к окну, распахнула форточку. Морозный воздух ворвался в спёртое помещение, смешавшись с запахами лекарств и разложения.
— Свет, закрой, дует! — заворчал Гена с кровати.
Я обернулась и посмотрела на него, в душе ничего не колыхнулась. Подошла к тумбочке, взяла его пачку сигарет и зажигалку. Он уже давно не курил, но привычка хранить их рядом осталась. Я вышла на балкон, захлопнув за собой дверь, заглушив его недовольное бормотание.
Закурить не получилось — руки тряслись слишком сильно. Я просто стояла, впиваясь взглядом в тёмный двор, в редкие огоньки в окнах. Там, за одним из них, в другой вселенной, возможно, сейчас пили чай и смеялись. Моя другая жизнь.
«Это сон, — снова подумала я, но уже без надежды. — Или то было сном?»
Неважно. Даже если это и есть реальность, я больше не могу в ней находиться ни минуты, ни секунды.
Автор Потапова Евгения