Часть 10. Глава 62
– Клим Андреевич, есть время для разговора? – в приоткрытую дверь кабинета следователя по особо важным делам Багрицкого осторожно заглянул военврач Жигунов. Его лицо, обычно уверенное, теперь казалось осунувшимся, а в глазах читалась усталая покорность.
– А, товарищ капитан! – добродушно, даже чуть панибратски приветствовал его Клим Андреевич, отодвигая стул. – Для вас всегда найду время, проходите, присаживайтесь. – Он быстрым, привычным жестом закрыл лежащую на столе папку с грифом «Совершенно секретно» и, отперев ключом нижний ящик стола, убрал её туда. – Слушаю вас очень внимательно.
Жигунов, войдя внутрь, закрыл за собой дверь и сел на краешек предложенного стула, положив руки на колени и принявшись их потирать, словно те ныли, обещая непогоду.
– Я согласен сотрудничать с органами следствия, – тихо, с обречённым видом произнёс Гардемарин, не поднимая глаз. – Всё, что вы сказали относительно моего неблаговидного поступка – чистая правда. Глупо было бы скрывать, что я действительно с помощью той сотрудницы ЗАГС подделал свидетельство о рождении своей дочери. Оправдываться не буду, скажу только: хотел для ребёнка как лучше. Считал, что это мой человеческий долг. Сами же понимаете: девочка осталась совершенно одна…
– Конечно, я вас понимаю, – снисходительно, почти по-отечески протянул Багрицкий, облокотившись на стол и сложив руки домиком. Его взгляд, однако, оставался холодным и оценивающим, словно он изучал препарат под микроскопом. – Человеческие мотивы… они всегда сложны. Но и вы поймите меня правильно, товарищ капитан: при обнаружении фактов противоправных деяний я, как следователь, не имею права пройти мимо и ничего не сделать. Это моя служебная обязанность. Ну, если только… – он сделал искусную паузу, давая словам нависнуть в душном воздухе, – не отыщутся другие аргументы. Более веские. Вы же помните суть нашего предыдущего разговора?
– Само собой, – охотно, даже с каким-то облегчением кивнул Жигунов, как будто ждал именно этого вопроса. Его пальцы перестали теребить колени и замерли.
Далее следователь узнал такое, отчего у него буквально зачесались руки, и он с трудом сдержал порывистое движение, чтобы не потереть ладони. Захотелось поскорее, немедленно, ощутить холодный вес стальных наручников, защёлкнуть их на запястьях главного фигуранта рассказа. Клим Андреевич внутренне ощутил, насколько он большой молодец, какой тонкий психолог: ведь просчитал этого ВРИО начальника госпиталя Соболева, на раз, два, три просчитал, как гроссмейстер – шахматного любителя! Жигунов, словно читая по подготовленному конспекту, методично подтвердил всё, что прежде, в тишине этого кабинета, пришло в голову Багрицкого, все те умозрительные построения, что он набрасывал в своих черновиках.
Прежде всего, по словам Гардемарина, именно Дмитрий Соболев лично, непосредственно, с привлечением лишь очень узкого, тщательно подобранного круга лиц, а именно его самого, военврача Жигунова то есть, и медсестры Зиночки, той самой, что отвечала в том числе за документацию в хирургическом корпусе, занимался оформлением липовых медицинских карт, искусно подделывая диагнозы и истории болезней. Благодаря этим документам, испещрённым лживыми записями, некоторые из «нужных» раненых бойцов могли потом не только получать заветные «белые билеты», но и претендовать на жирную компенсацию от страховых компаний и государства, что сулило немалые откаты в карманы организаторов.
– Затем, когда этим заниматься стало слишком опасно, из-за одной внезапной проверки из округа, Соболев вместе со своей командой, – Жигунов с отвращением выдохнул это слово, – переключился на кое-что поинтереснее и, как он считал, менее рискованное. Он организовал так называемые «самострелы». Точнее, это были грамотно поставленные, рассчитанные выстрелы, чтобы те, кто щедро платил, могли получать солидные страховки по ранению, длительные отпуска, а также – что особенно цинично – повышения по службе и поощрения от командования за «героические действия», – с внезапным жаром, почти срываясь на шёпот, рассказывал Гардемарин, его глаза блестели от смеси страха и ненависти.
Багрицкий с огромным, неподдельным интересом слушал, делая чёткие, быстрые пометки в толстом кожаном ежедневнике, испещрённом записями. Он снова и снова внутренне убеждался в своей прозорливости, в своём уникальном нюхе. В голове то и дело, как ритмичный удар пульса, мелькали самодовольные фразы: «Так я и думал! Так и знал ведь! Элементарная логика!» Но в то же время за этим возбуждением он ощущал холодный, профессиональный голос осторожности: ликовать слишком рано, праздновать победу ещё нельзя. Следует сначала собрать не просто слова, а железную, документированную доказательную базу. Показания военврача Жигунова против Соболева – это, конечно, штука мощная, прорывная, но одних их недостаточно для громкого дела. Нужны конкретные бумаги, материальные улики.
– Мне потребуются, – сказал Багрицкий, откладывая ручку и глядя на Жигунова прямо, – оригиналы или заверенные копии тех самых медицинских карт. И ваши подробные, развёрнутые комментарии к ним в письменном виде, с указанием дат, имён и конкретных нарушений.
Лицо капитана мгновенно исказила гримаса страха.
– Но если я это сделаю, меня же потом в этом госпитале с потрохами сожрут, – нервно, почти отчаянно заметил Гардемарин, снова хватаясь за колени. – Вы же понимаете! Нет-нет, я так поступить не могу. Это чистый приговор. Вам хорошо, Клим Андреевич: закроете дело, уедите отсюда с триумфом, а мне тут дальше служить. Нет, простите, на такое я не согласен.
Багрицкий задумался, откинувшись на спинку кресла, которое тихо скрипнуло. В самом деле: приказать Жигунову он не мог юридически – у того своё, армейское командование, притом непосредственный начальник сейчас – сам подозреваемый Соболев. Если на Гардемарина начать давить по-крупному, он, чего доброго, с перепугу побежит к Дмитрию и всё ему выложит, тогда у того появится достаточно времени и возможностей, чтобы замести следы, уничтожить улики, оказать давление на свидетелей. «Нет, – пронеслось в голове Клима Андреевича, – слишком сильно требовать никак не можно. Нужен тонкий подход, игра на его страхах и надеждах».
– Послушайте, товарищ капитан, – сказал он вдруг вкрадчивым, задушевным голосом, приглушив его почти до шёпота, будто делясь великой тайной. – Ну чего вы так заранее-то боитесь? Я же вас прикрою. Обеспечим защиту, перевод в другое место при первой же возможности.
– Не сможете, – решительно, с горькой усмешкой отрицательно помотал головой Жигунов. – Вы не представляете себе всего масштаба, с какими людьми взаимодействовал Соболев. Там не пара-тройка подполковников, нет. Там несколько высших офицеров: командиры полков, дивизий, влиятельные представители штабного командования в самом округе. Да если они только заподозрят, что это я настучал, меня просто штурмовиком на передовую отправят, в самое гиблое место. Или, чего хуже, так подставят во время операции в госпитале, что я и без вас присяду лет на десять… Нет! – он решительно встал, поправляя камуфляж, – не согласен я на такие условия.
Оба замолчали. В кабинете повисла тягучая, давящая тишина, нарушаемая отдалённым гулом автомобильных моторов за окном. Следователь, постукивая кончиком ручки по столу, мысленно перебирал варианты, не зная, что ещё можно предложить хитрому и напуганному хирургу.
Военврач некоторое время сидел в гнетущей тишине, обдумывая своё предложение, словно взвешивая на невидимых весах риск и возможную выгоду. Пальцы его снова задвигались, будто перебирая невидимые хирургические инструменты. Наконец, сделав глубокий вдох и выпустив воздух со свистом, он сдался, словно принимая судьбоносное решение на операционном столе.
– Ладно, я согласен, – произнёс он тихо, но уже без прежней дрожи в голосе. В его взгляде появилась твёрдая, холодная решимость человека, понявшего свою цену. – Но только если вы выполните мои условия.
– Слушаю внимательно, – оживился Багрицкий, наклоняясь вперёд. В его глазах вспыхнул азарт охотника, почуявшего, что добыча сама идёт в ловушку, хоть и выдвигает свои правила игры.
– Внеочередное звание майора, – отчеканил Жигунов, отбивая каждое слово, – и немедленный, гарантированный перевод в Центральный военный округ. В какое-нибудь престижное, тыловое военно-медицинское учреждение. Главный военный клинический госпиталь имени Бурденко, например. Подчёркиваю: не в прифронтовой полевой госпиталь подальше от Соболева, а именно в Москву, в центр. – Он сделал паузу, давая словам усвоиться. – Только в этом случае, и только при письменных, заверенных гарантиях от вашего руководства, я буду с вами сотрудничать на все сто процентов. Полностью. Без недомолвок.
Он замолк, а затем, глядя Багрицкому прямо в глаза, добавил с внезапной жёсткостью, которой от него не ждали:
– И, кстати, Клим Андреевич, не нужно пытаться меня больше запугивать или давить на жалость. Подделка документов, конечно, серьёзное правонарушение. Но ведь я, если копать до самой сути, ничего самолично не исправлял, не подписывал и не печатал. Был, так сказать, заказчиком, но и только. Соучастником, а не исполнителем. Да и то, – он едва заметно усмехнулся, – вам придётся очень и очень постараться, чтобы всё это железно доказать, причём без моих же подробных разъяснений. Дело может затянуться на месяцы, обрасти формальностями, а вам, я полагаю, – тут голос его стал чуть насмешливым, – очень хотелось бы поскорее, красиво и громко доложить начальству о своих блестящих успехах. Не так ли?
Багрицкий ничего не ответил по поводу «доложить наверх», лишь уголок его рта дёрнулся в едва уловимой гримасе. Насчёт же остального он, сделав вид, что размышляет, медленно кивнул.
– Хорошо, – сказал он, растягивая слово. – Я понимаю вашу позицию. Сделаю всё от меня зависящее, товарищ капитан, чтобы после того, как наше расследование выйдет на финишную прямую и материалы будут оформлены, вы получили всё, чего хотите: и новое звание, и тёплую должность в надёжном месте. – Он замолк, притворно задумавшись, а затем, будто спохватившись, добавил с лёгкой, почти дружеской интонацией: – Кстати, как насчёт государственной награды? Вы почему-то об этом ни словом не обмолвились. Орденок, например, «За заслуги перед Отечеством» или медаль «За отличие в военной службе». Неужели неинтересно? Это же не только почёт, но и неплохая прибавка к пенсии в будущем.
– Весьма даже интересно, – искренне, без тени кокетства признался Жигунов, и его глаза на мгновение блеснули алчностью. – Но посчитал, что с моей стороны просить об этом будет уже какая-то наглость, перебор. Как говорится, аппетит приходит во время еды, но объедаться не стоит.
– Отчего же, – хмыкнул Багрицкий, разваливаясь в кресле и наблюдая за реакцией собеседника. – Скромность, конечно, украшает. Но вот ваш бывший коллега, военврач Прокопчук, с которым мы тоже… сотрудничали, весьма был озадачен этим вопросом. Считал награду неотъемлемой частью компенсации за моральный ущерб.
– Я, Клим Андреевич, не Ренат Евграфович, – скривился Жигунов, и его лицо выразило неподдельное отвращение. Этой короткой, холодной фразой он давал понять следователю, что не стоит их ставить в один ряд, что между ним и Прокопчуком – пропасть, и что его мотивы куда тоньше и сложнее, чем просто карьеризм и алчность майора.