— Ты играешь с людьми, будто это игрушки! — сказала мать, и после ее слов все в моей голове перевернулось, как стеклышки в дешевом калейдоскопе.
Я стояла посреди своей идеально вылизанной гостиной, где каждая подушка лежала под углом сорок пять градусов, а в воздухе пахло дорогим диффузором с ароматом кожи и сандала. Мама сжимала в руках мой личный дневник — старую тетрадь в кожаном переплете, которую я, в порыве идиотской беспечности, оставила на комоде. Она не должна была его открывать. Никто не должен был. Там, между строк о графике приема и анализе когнитивных искажений, жила другая Диана. Та, которая задыхалась от собственной правильности.
— Положи тетрадь, мама, — мой голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри все дрожало, как струна под перегрузом. — Ты не имеешь права. Это конфиденциально.
— Конфиденциально?! — она почти взвизгнула, и ее лицо, обычно такое мягкое и по-матерински уютное, исказилось брезгливостью. — Ты пишешь о нем так, будто он — твоя новая коллекционная кукла. Ты психолог, Диана! Ты должна вытаскивать его из этой бездны, а ты... ты упиваешься тем, как он на тебя смотрит. Ты играешь с его болью, чтобы почувствовать себя живой!
Я смотрела на нее и не узнавала. Или не хотела узнавать. Мама всегда была моим главным цензором, моим «внутренним родителем», который одобрял красный диплом, безупречный кабинет в центре города и полное отсутствие личной жизни. Ведь личная жизнь — это хаос, а хаос для Раневской — смерти подобен. И тут — он. Марк.
Марк появился в моем кабинете три месяца назад. Сломанный, как старый механизм, от которого отказались все мастера. Бывший военный журналист с ПТСР размером с Гренландию и глазами, в которых выгорело все, кроме ярости. Он не садился в кресло — он занимал пространство. Он пах дождем, дешевым табаком и опасностью. С первого сеанса я поняла, что все мои методички можно выбросить в шредер.
— Расскажите о том, что вы чувствуете, когда наступает ночь, — говорила я ему своим самым профессиональным, бархатным голосом.
— А что чувствуете вы, Диана, когда запираете за мной дверь? — перебивал он, глядя прямо в глаза. — Облегчение? Или разочарование, что сегодня я не сорвался и не разгромил ваш идеальный офис?
И я врала. Я кивала, делала пометки в блокноте, а сердце колотилось где-то в горле. Я записывала в дневник: «Сегодня он коснулся краем рукава моей руки, когда уходил. Я не мыла это место три часа. Я — ничтожество. Я — лучший специалист в городе».
Мать швырнула дневник на диван. Он упал страницами вниз, как подстреленная птица.
— Он же опасен, Диана. Ты сама говорила, что у него вспышки агрессии. А ты пишешь здесь... Господи, мне стыдно это читать! Ты пишешь, что хочешь увидеть, как он сломается окончательно, чтобы ты могла его «собрать». Ты не лечишь его. Ты кормишь своих демонов за его счет.
— Уходи, — прошептала я.
— Что?
— Уходи из моей квартиры. Сейчас же.
Когда дверь за ней захлопнулась, я медленно опустилась на пол. В ушах звенело. «Ты играешь с людьми...». Это была правда. Самая мерзкая, липкая правда, которую я прятала за маской сочувствия. Я влюбилась не в человека. Я влюбилась в свою власть над ним. В то, как его огромные, покрытые шрамами руки дрожали, когда я просила его закрыть глаза и довериться мне.
В этот вечер у нас был внеплановый сеанс. Марк позвонил за час до прихода матери, сказал, что «накрывает». И сейчас, глядя на часы, я понимала — он будет здесь через пятнадцать минут.
Я встала, подошла к зеркалу. Смыла помаду. Распустила волосы, которые всегда стягивала в строгий пучок. Я выглядела уязвимой. Или я хотела, чтобы он так думал?
Звонок в дверь разрезал тишину. Я знала, что это он. Я знала, что сейчас должна либо отменить встречу и признаться себе в профнепригодности, либо открыть дверь и шагнуть в это пламя.
Я открыла.
Марк стоял на пороге, мокрый от ливня, в одной футболке, несмотря на промозглую осень. Его трясло. Глаза были дикими, зрачки расширены на всю радужку.
— Я не справляюсь, — хрипло произнес он, делая шаг в коридор. — Диана, я сейчас кого-нибудь убью или сам... сделайте что-нибудь. Сделайте что-нибудь своим голосом, своими правилами...
Он прижал меня к стене, не грубо, но с такой силой отчаяния, что у меня перехватило дыхание. Я чувствовала жар, исходящий от его тела. Мои руки сами легли ему на грудь. Я должна была сказать: «Сядьте, Марк, давайте подышим». Я должна была быть врачом.
— Я здесь, — сказала я, чувствуя, как внутри все рушится. — Я не дам тебе упасть.
И в этот момент я поняла: мать была права. Я не спасала его. Я заманивала его в свою клетку, чтобы не быть одинокой в своей собственной.
— Вы дрожите, — прошептал он, опуская голову на мое плечо. — Почему мой доктор дрожит?
— Потому что я тоже человек, Марк. Хотя очень долго пыталась им не быть.
Я знала, что за этим порогом — профессиональная гибель. Суды, этические комиссии, позор. Но когда его губы коснулись моей шеи, я почувствовала такое дикое, запретное освобождение, какого не давал ни один диплом в мире. Мы стояли в полумраке прихожей, два поломанных существа, и я впервые в жизни не знала, что будет дальше. И это незнание было сладким, как яд.
***
Утро пахло предательством и остывшим кофе. Когда я открыла глаза, солнечный луч нагло резал спальню пополам, высвечивая каждую пылинку в воздухе. Кровать рядом была пуста, но простыни еще хранили тепло и этот его запах — табак и штормовое предупреждение.
Я накинула халат и вышла в гостиную, чувствуя себя странно легкой. Будто вчерашний грех смыл с меня слои вечного «надо» и «должна». Я была готова извиниться перед матерью, уйти из клиники, начать все с чистого листа... Но взгляд упал на комод.
Пусто.
Мой дневник — та самая кожаная тетрадь, в которой я препарировала свои чувства к Марку с жестокостью патологоанатома — исчезла. Вместе с ним исчезли ключи от сейфа и мой запасной телефон. Внутри все обвалилось.
Через час он позвонил на мой основной номер.
— Доброе утро, доктор Раневская, — его голос в трубке звучал непривычно бодро. Никакой хрипоты, никакого отчаяния. — Вы читали свой вчерашний пост? Ах да, вы же их не публикуете. А зря. Глава про «Жажду власти над сломленным зверем» достойна Букера.
— Марк, верни тетрадь, — я старалась, чтобы голос не дрожал, но пальцы судорожно вцепились в край стола. — Это воровство. Это подло даже для тебя.
— Подло? — он коротко, зло рассмеялся. — А лезть мне в черепную коробку, зная, что я в бреду, и использовать мои триггеры, чтобы я потек, как школьник — это как называется? Гуманизм? Вы играли со мной, Диана. Вы смотрели, как я корчусь, и записывали свои ощущения от моей боли. Теперь поиграю я.
— Что ты хочешь? Деньги?
— Деньги — это скучно. Мне нужно твое имя. Сегодня вечером в «Гранд Отель» приезжает некий господин Савченко. Твой давний клиент и, по совместительству, чиновник, который очень боится огласки своих... специфических наклонностей. У тебя есть на него папка. Ты принесешь ее мне в 21:00. Номер 402.
— Это конфиденциальная информация! Это сломает ему жизнь, а меня лишит лицензии!
— Выбор за тобой, Диана. Либо карьера одного извращенца, либо твоя исповедь во всех соцсетях с пометкой «Как лучший психолог города использует пациентов». Представь лица своих коллег. Представь лицо матери. Жду.
Он повесил трубку. Я стояла посреди офиса, и мир, который я так тщательно строила, рассыпался в труху. Я сама дала ему в руки нож, которым он теперь меня резал. Я научила его быть внимательным к деталям, я показала ему свои слабые места, думая, что контролирую процесс.
Весь день я провела как в тумане. Достала папку Савченко. Смотрела на сухие факты, на результаты тестов, на записи признаний, которые этот человек доверил мне, веря в святость врачебной тайны. Если я отдам это Марку, я стану соучастницей шантажа. Если не отдам — стану посмешищем и изгоем.
«Ты играешь с людьми, будто это игрушки», — слова матери пульсировали в висках.
Я приехала к отелю в восемь вечера. Дождь превратил город в серое месиво. В сумке лежала папка. В голове — пустота. Я зашла в лифт, нажала кнопку четвертого этажа. Зеркало в лифте показало мне женщину с безупречной укладкой, но с глазами побитой собаки.
Дверь 402-го была приоткрыта. Внутри было темно, только горела лампа в углу. Марк сидел в кресле, листая мой дневник. Он даже не поднял головы.
— Принесла? — бросил он, не глядя на меня.
— Марк, остановись. Ты же не такой. Это ПТСР говорит в тебе, это гнев на весь мир... — я попыталась включить «доктора», последняя жалкая попытка вернуть контроль.
Он вскочил так быстро, что я отпрянула. Он подошел вплотную, и я увидела, что его действительно трясет. Но не от боли, а от упоения властью.
— Хватит! — рявкнул он. — Хватит этого тона! Ты до сих пор пытаешься меня «лечить», даже когда я держу тебя за горло. Ты не можешь допустить, что кто-то оказался умнее, сильнее и подлее тебя. Отдавай папку.
Я протянула ему папку. Он выхватил ее, лишь мазнул взглядом по титульному листу с фамилией Савченко и печатью клиники. Вчитываться не стал — его так штормило от собственного всемогущества, что детали его не интересовали. Он просто швырнул бумаги на стол, будто это был скальп поверженного врага. Ему не нужны были факты, ему нужно было мое подчинение. Оно и было главным доказательством его победы.
— Отлично. А теперь — самое интересное. Савченко сейчас в ресторане внизу. Мы пойдем туда вместе. Ты лично представишь меня ему как своего «близкого друга». Ты сама введешь меня в его круг. Ты станешь моим пропуском в мир, который меня выплюнул.
— Зачем тебе это?
— Я хочу забрать все, что есть у таких, как он. И у таких, как ты. Я хочу увидеть, как вы будете улыбаться мне, зная, что я могу уничтожить вас одним щелчком.
Мы вышли из номера. Мои ноги были ватными. Мы спустились в ресторан, где играла тихая музыка и пахло деньгами. Савченко сидел за дальним столиком. Он увидел меня, улыбнулся и встал, собираясь поприветствовать своего «спасителя»-психолога.
Марк сжал мой локоть так, что наверняка останется синяк.
— Улыбайся, Диана, — прошептал он мне на ухо. — Игра началась. И на этот раз ты — не кукловод.
В этот момент я поняла, что у меня нет выхода. Или мне так казалось? Я смотрела на Савченко, на Марка, на свои дрожащие руки. Я должна была что-то сделать, но страх парализовал меня. Я чувствовала, как погружаюсь в ту самую бездну, о которой писала в дневнике. Но на дне этой бездны я вдруг увидела нечто странное. Маленькую деталь, которую Марк, в своем упоении местью, не заметил.
Я смотрела на Савченко, который уже начал расплываться в вежливой, сытой улыбке, и чувствовала, как сталь сжимает мое предплечье. Марк торжествовал. Он думал, что припер меня к стенке, что я — та самая перепуганная девочка, которой он читал Бодлера в промежутках между приступами ярости.
Но он забыл одну вещь. Я — Диана Раневская. И если я действительно играю с людьми, то я всегда знаю правила игры лучше своих противников.
— Господин Савченко, познакомьтесь, — мой голос был прозрачным и холодным, как лед в бокале. — Это Марк. Человек, который только что пытался продать мне вашу частную жизнь.
Улыбка Савченко замерзла. Марк дернулся, его пальцы впились в мою кожу еще сильнее, но я даже не поморщилась.
— Что ты несешь, Диана? — прошипел он, пытаясь перехватить инициативу. — Посмотрите в папку, Савченко. Там все, что эта «святая» женщина собирала на вас годами.
Савченко медленно взял папку из рук Марка. Тот стоял, выпрямившись, ожидая триумфа, ожидая, как сейчас посыплется мой мир. Но когда чиновник открыл первую страницу, его брови поползли вверх. Потом он перелистнул вторую. Третью. И наконец, просто рассмеялся — сухо и брезгливо.
— И что это? — Савченко швырнул папку на стол. — Ваши счета за коммунальные услуги, Диана? Или это рецепты пирогов вашей матушки?
Марк выхватил бумаги. Я видела, как его лицо из бледного стало серым. В папке не было никаких компроматов. Там были распечатки моих старых лекций по психоанализу и квитанции из химчистки.
— Где они?! — Марк схватил меня за плечи, забыв, что мы в центре переполненного ресторана. — Где настоящие документы?! Ты... ты не могла...
— Настоящие документы Савченко я уничтожила в шредере еще два часа назад, — я спокойно отстранилась. — Вместе со своей лицензией, Марк. Я сама подала заявление в этический комитет о прекращении практики. Ты не можешь шантажировать того, кому больше нечего терять.
В этот момент к нашему столику подошли двое мужчин в штатском — служба безопасности отеля, которую я вызвала сразу после его звонка.
— Господин Марк, — произнес один из них. — Нам поступил сигнал о попытке вымогательства и краже личного имущества. Пройдемте.
Марк смотрел на меня. В его глазах больше не было власти. Там была пустота, смешанная с горьким восхищением. Он понял. Я обыграла его на его же поле. Я разрушила свою жизнь сама, лишь бы он не смог прикоснуться к ней своими грязными руками.
— Ты сумасшедшая, — прошептал он, когда его уводили.
— Нет, Марк. Я просто наконец-то перестала быть твоим доктором. И твоей игрушкой.
Когда Марка увели, а Савченко, бросив на меня полный презрения взгляд, вернулся к своему вину, я просто вышла на улицу. Мне не хотелось ни праздновать победу, ни плакать. Я поехала к матери.
Она открыла дверь сразу, будто стояла за ней все это время. В квартире пахло выпечкой и тем самым уютным детством, которое я так старательно упаковывала в футляр своей успешности. Мы сели на кухне. Я — промокшая, с размазанной тушью, без работы и будущего. Она — молчаливая и внезапно очень маленькая.
— Я все потеряла, мама, — сказала я, глядя в чашку с нетронутым чаем. — Лицензию, имя... все.
Мама долго молчала, а потом накрыла мою ладонь своей.
— Ты потеряла маску, Диана. А игрушки... игрушки всегда ломаются, когда из них пытаются сделать что-то живое. Знаешь, я ведь всегда боялась, что ты станешь такой же, как я — безупречной и мертвой внутри.
В этот момент, в этой кухонной тишине, я поняла: мой настоящий бунт был не против Марка. И даже не против правил. Я бунтовала против необходимости быть идеальной.
Мораль этой истории проста, хотя я осознала ее слишком дорогой ценой: мы часто боимся потерять то, что на самом деле является нашей тюрьмой. Мы держимся за статус, за мнение мамы, за иллюзию контроля, пока кто-то не приходит и не выбивает опору у нас из-под ног. И только падая, ты понимаешь — у тебя есть крылья. Просто ты слишком боялась их раскрыть, чтобы не выглядеть «неправильно».
Мое освобождение началось в тот момент, когда я разрешила себе проиграть. Потому что иногда проигрыш — это единственный способ выйти из игры, в которой нет победителей.