Бабье лето в тот год словно потерялось где-то в пути. Вместо него над нашим «Медвежьим углом» нависло низкое, прохудившееся небо, из которого то и дело сыпалась мелкая, назойливая морось. Скоро Покров — а дожди, если не с утра, то под вечер начинали шептать по крышам и не умолкали до рассвета, превращая дворы в хлюпающее месиво. Мы, как заправские партизаны, умудрились убрать с огородов всё, что боялось влаги: картошку, лук, морковь, свеклу. Осталась лишь капуста — гордые, крепкие барыни, чьи кочаны, напитываясь дождевой водой, наливались до невероятных размеров, превращаясь в настоящие кареты для Золушек и принцесс из наших детских фантазий.
- Альберт! А ты это куда? — я вошла в наш общий дом, скидывая промокший платок. Муж, который большую часть дня просидел за письменным столом, погруженный в свои научные расчеты (он называл это «гимнастикой для ума, чтоб не заржавел»), теперь стоял перед зеркалом в прихожей. На нем был его свадебный костюм-тройка, белоснежная, накрахмаленная рубашка. Он с сосредоточенным видом завязывал галстук. Оба его ботинка блестели так, что в них можно было смотреться.
- Клавуся, — отозвался он, не отрываясь от своего отражения. — Мне Борис звонил. Просил съездить с ним в район. Там… встречается с одним бизнесменом. Борис ведь на пенсию собирается, дело свое хочет открыть. Думает, может, склад оптовый — корма, сахар, мука. Время сейчас такое…
- А ты-то зачем? Для солидности? — спросила я, скидывая мокрый плащ и чувствуя, как по спине пробегает знакомый холодок тревоги. Вид его, такой парадный и неестественный в нашей простой жизни, настораживал.
- Ну да, — кивнул он, наконец закончив с галстуком и повернувшись ко мне. Лицо его было странно отстраненным, маской учтивой вежливости. — Не мог же я отказать. Лучше подумай, что в районе нам купить надо? Может, что для Аленки?
- Вроде всё есть, — машинально ответила я. — Три дня назад с Лизой возили её к педиатру, купили и витамины, и новую соску… Берт, — я подошла ближе, глядя ему прямо в глаза, пытаясь разгадать эту внезапную игру в «делового человека». — Ты там… просто молчи и слушай. Не лезь никуда. А то знаешь себя…
- Ну что ты! — он рассмеялся, но смех прозвучал как-то сухо, натянуто. Обнял меня, похлопал по плечу. — Зачем мне лезть? Я так… свадебный генерал. Для представительства. Я быстро. Не успеешь и соскучиться. А ты вещи потихоньку собирай. Скоро ж в Москву ехать, на ту конференцию.
- Соберу, — вздохнула я, провожая его взглядом к двери. — Что нам-то, пара чемоданов…
Он кивнул, вышел, и через минуту я услышала, как завелся мотор его «Волги». Я закрыла гаражные ворота, и тишина, навалившаяся после его отъезда, показалась зловещей.
Пошла к Лизе. В их доме пахло тушеной курицей с картошкой — аромат уюта и нормальности. Аленка сладко посапывала в своей кроватке, а сноха, бледная и сосредоточенная, помешивала что-то в кастрюле.
- Лиз, а что это Саша последние дни такой смурной ходит? — спросила я тихо. — Вы не поссорились?
- Нет-нет, мам, — она качнула головой, и тень усталости скользнула по ее лицу. — Просто устает страшно. Машин всё больше. И вот эти иномарки новые пошли… Он-то кое-как разбирается, книжки читает, а ребята — Серега и Витёк — побаиваются даже к ним подойти, колесо поменять. Вот он и переживает, один за всех тянет.
- Так пусть учатся! — махнула я рукой. — Курсы какие, атласы…
- Вот, — кивнула Лиза. — Он заказал, ждет. Мужики-дальнобойщики из Белоруссии обещали привезти.
- Понятно, — сказала я, но тревога не отпускала. — Ну я пойду… Курам кабачки порубить надо, они уже залежались. А ты сама приляг, отдохни. Что-то бледная ты.
- Да нормальная я! — она улыбнулась, обняла меня. — Сама ты приляг. Я потом, как Аленка проснется, всё сделаю. Или ты тут посидишь, а я с кабачками разберусь?
- Ой, нет! — я отшатнулась, указывая на свои грязные, в земле, штаны. — Я уже в рабочем, а ты… да и Сашка твою курицу больше любит. Готовь, готовь.
Я старалась освобождать Лизу от грубой работы, пусть лучше в тепле, с ребенком. Но сегодня это желание было продиктовано еще и чем-то другим — мне нужно было побыть одной. Нужно было проверить догадку, которая грызла меня с того дня, как я случайно услышала обрывок разговора Альберта с Сашей у сарая. Что-то про «гостей», про «дань», про то, что «решать будут». «Реша́льщики» — страшное, новое слово, которое просочилось в нашу жизнь вместе с диким ветром перемен. Люди, которые ничего не производят, но всё решают. Которые плодятся, как колорадские жуки, на плодородной почве всеобщей неразберихи.
- Переговоры… — бурчала я себе под нос, входя в наш с Альбертом дом. Тишина здесь была громкой. — Работы много! Врут и не краснеют…
Я подошла к старому, тяжелому сейфу, который перенесли из моего дома. Покрутила комбинацию (дата нашего знакомства — тот самый февральский день). Дверь открылась со щелчком. Внутри, на зеленом сукне, лежал наш верный «калаш» — карабин, отцовский. Он был холодным, увесистым, знакомым до каждой царапины на ложе.
- Решили из меня дуру сделать, — прошептала я, снимая его с полки. Чувство было странным: холодная ярость, смешанная с леденящим страхом. — «Клавочка, я…» — передразнила я его утренний, слащавый тон. — Убью!
Быстро накинула поверх всего старый, отцовский плащ защитного цвета с капюшоном. Сверху — ремень с подсумками. Не раздумывая, вывела из сарая велосипед и, не по дороге, а напрямик, вдоль опушки леска, что тянулся к трассе, поехала к СТО.
Сердце билось так, что, казалось, заглушает шум дождя и скрип педалей. Я приближалась к мастерской сзади, со стороны леса. И уже издалека увидела не только «Волгу» Альберта, но и чужую, темную, блестящую иномарку с тонированными стеклами. Чужак. Знак беды.
Бросила велосипед в кусты и, пригнувшись, крадучись подошла к боковой двери цеха. Она была приоткрыта на палец — видимо, для проветривания. И через эту щель открылась картина, от которой кровь застыла в жилах, а потом ударила в виски горячей волной.
Внутри, в облаке сигаретного дыма, стояла моя новая, страшная реальность. За столом, сдвинутым к центру, сидел мой Альберт. Но это был не мой Бертик. Это был кто-то другой. Он откинулся на спинку стула, один локоть небрежно лежал на столе. На его мизинце, которого я раньше не замечала, слепил глаза массивный золотой перстень с темно-красным камнем. Длинными, изящными пальцами, которые я знала такими нежными, он медленно крутил толстую, дорогую сигару, даже не закуривая ее. Это был жест. Жест хозяина, барина, пахана — как угодно. Рядом, чуть поодаль, стоял Борис. Он был в своей обычной гражданской одежде, но стоял с таким видом, словно был не другом, а… обслугой. Телохранителем или «шестеркой», как сейчас говорили. Саша стоял у верстака, бледный, с плотно сжатыми губами. Его кулаки были сжаты.
А напротив них, развалясь на ящиках и разложив ноги, сидели пятеро. Двое — здоровенные, бычьи, с короткими шеями и пустыми глазами. Остальные трое — тощие, нервные «дрыщи» в спортивных костюмах, но с той же развязной, наглой харей. Все они источали тупую, животную уверенность в своей безнаказанности.
- И кто такой Артист? — сиплым голосом говорил самый борзый, тот, что пошире в плечах, тыча пальцем в сторону Альберта. — Что-то мы про такого не слыхали. Ты кто? Фраер? Тут наша территория! Как говорится, корова наша — мы ее и доить будем!
Его «мастера доения» заржали тупым, горловым смехом. И что-то во мне, какое-то древнее, материнское, звериное, сорвалось с цепи. МУЖИКИ ВКАЛЫВАЮТ! ДЕНЬ И НОЧЬ! А ЭТИ… ЭТИ ПАДАЛЬ, ЧТО ПРИПОЛЗЛА НА ЧУЖОЙ ПОТ И КРОВЬ!
Я не помню, как открыла дверь. Помню только, как шагнула внутрь, в этот едкий дым, и как вдруг наступила мертвая тишина. Все обернулись. Я стояла в проеме, прижимая к плечу карабин. Мой вид должен был быть устрашающим: старый плащ, на голове поверх платка — фуражка лесника, растянутый свитер, меховая безрукавка и довершающие образ резиновые сапоги по колено, в грязи по самую губу.
- И что это за саплюхи на моей территории? — голос мой прозвучал низко, хрипло, совсем не по-женски. — Чего это полы пачкают? Вон сколько грязи натоптали!
Я вошла, и мои сапоги гулко чмокали по бетонному полу. Подошла прямо к тому, что говорил, и ткнула дулом карабина ему в мягкое, отвисшее брюхо. Он ахнул, и все его тело затряслось, глаза вылезли из орбит. Он перестал дышать, казалось, вот-вот опозорится прямо на месте.
- О! А вот и наша Клава-атаманша! — первый пришел в себя Борис. Голос его звучал нарочито бодро, но в глазах мелькнуло облегчение. - Клав! Ну ты опять? Опять мины разложила у выхода?
- А чё? — не отводя дула от живота «говоруна», я бросила взгляд на Бориса. — Смотрю, машина залетная… ну я и… под капот так… для скорости кое-что пристроила. Вы, саплюхи, — перевела я взгляд на остальных, — скорость держите не меньше шестидесяти. Ехать прямо, часов пять не меньше. А то… ну вы поняли. О! Артист! — я наконец посмотрела на Альберта. Он сидел, не двигаясь, лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря — ярость, ужас и… странная, дикая гордость. — А ты какими судьбами? Приехал хозяйство свое проверить? Так это… у нас тут всё чин-чинарём. А эти… они приехали колеса сменить. Скоро уедууут. Или нет? Если нет, то… в яр вместе с машиной. Там кабаны, волки, лисы голодные… зимовать готовятся.
- Клаудия! — голос Альберта прозвучал, как удар хлыста. Он встал, и теперь его «паханская» поза выглядела уже не игрой, а какой-то жуткой пародией. Он сверкнул на меня глазами, в которых горел настоящий, неподдельный гнев. - Ну что ты запугала всех? Ты б ехала домой, а мы тут сами, мирно… Пацаны просто перепутали адрес, на чужую землю забрели. Сейчас они раз и стаются… и мы их больше не увидим. Они поняли, что в радиусе ста километров — моя земля. Да, пацаны? — Он медленно повернулся к ним, и в его тоне, вдруг ставшем тихим и ледяным, было что-то такое, что заставило содрогнуться даже меня. — Или вам маляву в камеру от… Прокопа отправить?
Имя, которое он назвал, прозвучало как заклинание. Оно было известно даже мне — один из тех, о ком шептались, называя «вором в законе», чьё слово значило больше, чем решение суда. Лицо «говоруна» стало землисто-серым.
- Не-не! Мы всё… ошиблись! Точно! — он залепетал, судорожно шарил по внутреннему карману пиджака. — Вот вам… за беспокойство…
Он положил на ящик свернутую в тугую трубочку и перетянутую резинкой пачку. Даже не разворачивая, было видно — доллары. И много. У меня челюсть непроизвольно отвисла. Таких денег я в жизни в одной куче не видела.
Они, эти «пацаны», протиснулись мимо меня к выходу, прижимаясь к стенам, бочком, не дыша. Через минуту снаружи взревел мотор, и иномарка рванула с места, поднимая фонтан грязи.
В мастерской воцарилась оглушительная тишина. Пачка денег лежала на ящике как обвинение.
- Клаудия, — Альберт обернулся ко мне. Его лицо было бледным, губы поджаты. Голос дрожал, но не от страха, а от бешенства. — Ты зачем здесь? Это не женское дело! Я же просил!
- Не женское? — я выдохнула, и вся моя сдерживаемая ярость вырвалась наружу. — А вы ж? Они-то с оружием, наверняка, приехали! А вы? В своем костюмчике, с сигарой! И не ори на меня! — закричала я в ответ, чувствуя, как слезы обиды и злости подступают к горлу. — Это что еще за мода такая? А? Орать на бедную женщину? Я вас… да ну вас!
Я резко развернулась, вышла, хлопнув дверью так, что стекла задребезжали. Схватила велосипед и, не оглядываясь, понеслась обратно, под холодным, пронизывающим дождем. Всё внутри кипело и стонало.
- Ты посмотри, как осмелел! — рыдала я уже вполголоса, влетая во двор. — Откормила! Приютила! Пригрела на груди… на двух! Я с силой бросила велосипед у крыльца, сорвала с себя плащ и фуражку. - Всё! Будет спать в своем кабинете! На жестком диване ! На полу! На гвоздях!
Я захлопнула за собой дверь нашего дома, но тишина внутри уже не могла успокоить бурю. На столе стоял его недопитый утренний кофе. Я посмотрела на чашку, и мне вдруг стало до тошноты страшно. Не от тех «пацанов». А от него. От этого другого Альберта, которого я только что увидела. Который знал имена воров и умел одним словом обращать в бегство волкодавов. Кто ты, профессор? И в какую игру мы с тобой играем?