Июнь 1941‑го. Рассвет едва пробивался сквозь пелену пыли, поднятой гусеницами. Старший сержант Пётр Рогожин сидел на броне своего БТ‑7, лениво протирая ветошью прицел. В воздухе висел запах разогретого металла, солярки и сухой травы. Где‑то вдали, за лесом, уже грохотало — война шла третий день.
Он провёл ладонью по броне, ощущая знакомые вмятины и царапины. Этот танк стал для него больше, чем машиной. Он помнил, как впервые увидел его на учебном полигоне под Киевом — блестящий, новенький, ещё не обжитый. Тогда он подумал: «Вот она, моя судьба».
— Ну что, красавица, — похлопал он по броне танка, — сегодня нам с тобой не спать.
Механик‑водитель он был от бога: чувствовал машину всем телом, знал каждый её скрип, каждый толчок. БТ‑7 — быстрый, юркий, с тонкой бронёй и мощным двигателем — словно был продолжением его самого.
В 08:30 пришёл приказ: выдвинуться к переправе через речку Стырь, прикрыть отход пехоты. Рогожин запрыгнул в кабину, запустил двигатель — тот заурчал ровно, уверенно. Командир танка лейтенант Свиридов передал координаты, и машина рванула вперёд.
Первые километры прошли спокойно. Пётр вслушивался в работу мотора — лёгкий, ритмичный гул, знакомый до последнего оттенка. «Хорошо идёт, — подумал он. — Как конь на скачках».
Потом — разрывы. Снаряд ударил в поле слева, взметнув землю. Рогожин не сбавлял хода:
— Держимся! — крикнул он в переговорное устройство.
Ещё два снаряда — ближе. Один чиркнул по броне, но не пробил. Пётр лишь крепче сжал рычаги. Он не боялся. Не потому, что был бесстрашным — просто знал: страх парализует, а ему нужно чувствовать машину, слышать её, понимать.
В голове всплыли слова отца, старого машиниста: «Сталь не боится огня. Она боится ржавчины. А ржавчина — это страх».
К переправе они прорвались, но увидели страшное: мост разбит, наши отступают, а с флангов уже выползают немецкие танки. Свиридов скомандовал:
— В укрытие! Огонь по готовности!
БТ‑7 укрылся за холмом. Рогожин чувствовал, как машина дрожит от каждого выстрела — их пушка отвечала, но противник превосходил числом.
— Пётр, назад! — крикнул Свиридов. — Нас обходят!
Рогожин развернул танк, но тут же замер: впереди — колонна немецких бронетранспортёров.
— Окружают, — прохрипел наводчик.
Тишина. Только стук сердца да далёкие выстрелы.
Рогожин посмотрел на приборную панель: топливо на минимуме, броня в царапинах, но двигатель работает. Он принял решение мгновенно. Выжал газ, рванул вперёд — прямо на немецкую колонну. БТ‑7 нёсся, словно бешеный конь, подпрыгивая на кочках, разбрасывая комья земли.
— Что ты делаешь?! — закричал Свиридов.
— Прорываемся! — рявкнул Рогожин, не отрывая взгляда от дороги.
Снаряды рвались вокруг, пули стучали по броне. Один из бронетранспортёров попытался развернуться — Пётр резко вывернул руль, ударил его бортом, опрокинул в кювет. Машина взвыла, но выдержала.
— Слева! — крикнул наводчик.
Рогожин крутанул башню, дал выстрел. Танк противника замер, из‑под люка повалил дым.
— Ещё! — скомандовал Свиридов.
Но Рогожин уже вёл машину сквозь хаос, лавируя между взрывами. Он не думал о смерти — только о дороге, о рычагах, о том, как бы не потерять скорость.
В ушах стучало: «Мотор не глохнет. Мы едем. Мы живы».
Через полчаса они вырвались. БТ‑7 дымился, но шёл. За спиной — огонь, впереди — лес.
— Стой, — приказал Свиридов.
Рогожин заглушил двигатель. Тишина. Только тяжёлое дыхание экипажа и треск остывающего металла.
— Ты сумасшедший, — сказал лейтенант, глядя на механика.
— Нет, — усмехнулся Рогожин. — Я просто знаю, что эта машина не сдастся, пока я за рычагами.
Наводчик, бледный от пережитого, прошептал:
— Если бы не ты…
— Мы все здесь, — перебил Рогожин. — И танк наш жив. Это главное.
Они простояли в лесу до вечера, чинили то, что смогли. Пётр работал молча, ощупывая каждую царапину на броне, будто проверяя пульс раненого друга.
— Смотри, — позвал его радист, показывая на восток.
Там, за деревьями, розовело небо. Первый закат войны.
— Красиво, — тихо сказал Пётр. — Но нам ещё ехать.
— Думаешь, выберемся? — спросил наводчик.
— Обязательно, — ответил Рогожин. — Пока мотор работает, мы едем. Пока мы едем — мы побеждаем.
Ночью, когда экипаж уснул, Пётр остался на броне. Он достал из кармана фотографию — жена, двое детей, летний двор их дома в Воронеже.
— Я вернусь, — прошептал он. — Обещаю.
Ветер шелестел травой, где‑то вдали слышались выстрелы, но здесь, рядом с танком, было почти спокойно.
На рассвете он снова завёл двигатель. БТ‑7 заурчал, словно прося: «Поехали».
Пётр провёл рукой по рычагам, ощущая их привычную тяжесть.
— Поехали, — кивнул он.
И они пошли дальше — сквозь пыль, сквозь огонь, сквозь войну. Потому что пока механик‑водитель держит рычаги, танк живёт. А пока танк живёт — живёт надежда.
День тянулся бесконечно. Они двигались по просёлочным дорогам, избегая крупных сёл, где могли быть немцы. В полдень остановились у ручья — набрать воды, проверить двигатель.
— Пётр, — окликнул его Свиридов, — ты ведь не просто везунчик. Ты знаешь, что делаешь.
— Знаю, — кивнул Рогожин. — Я чувствую машину. Она мне говорит, где можно, где нельзя.
— А если она устанет?
— Тогда я её поддержу. Как друга.
Лейтенант улыбнулся:
— Хороший ты человек, Рогожин.
— Просто механик, — пожал плечами Пётр. — Моя работа — вести.
К вечеру они наткнулись на разбитый обоз. Повозки, лошади, ящики с боеприпасами — всё в огне. Среди обломков лежали наши бойцы.
— Останови, — скомандовал Свиридов.
Рогожин заглушил мотор. Экипаж вышел, осматривая место.
— Живые есть? — крикнул Пётр.
Из‑за повозки выполз солдат, весь в саже:
— Братцы… вы наши?
— Наши, — кивнул Рогожин, помогая ему подняться. — Куда направляешься?
— К своим. Но не знаю, где они…
— Садись в танк, — решил Пётр. — Довезём.
Свиридов посмотрел на него, но не возразил.
Ночь они провели в овраге, укрывшись ветками. Солдат, которого подобрали, оказался связистом из 12‑й стрелковой дивизии. Он рассказал, что их часть попала в засаду.
— Немцы везде, — шептал он. — Мы думали, это конец…
— Конца нет, пока мотор работает, — повторил Рогожин свою мантру.
Утром они двинулись дальше. БТ‑7 шёл медленно, экономя топливо, но уверенно.
— Знаешь, — сказал Свиридов, глядя вперёд, — я раньше думал, что танки — это просто железо. А теперь вижу: это живые существа. И ты — их сердце.
Рогожин не ответил, но в душе ему стало теплее.
На третий день пути они вышли к линии фронта. Их встретили свои — разведчики на мотоциклах.
— Вы откуда?! — удивился командир взвода. — Вас уже похоронили!
— А мы не спешим, — ответил Рогожин, протирая руки ветошью.
Командир подошёл ближе, посмотрел на танк — весь в царапинах, с обгоревшей маской пушки.
— Сколько прошли?
— Около двухсот километров, — сказал Свиридов. — Через огонь, через ад.
— И как?
— Мотор не заглох, — улыбнулся Рогожин.
История девушки врача, которая поехала работать в деревню здесь.