Утка в духовке дошла до того идеального состояния, когда кожа становится похожей на лакированное красное дерево, а аромат способен свести с ума даже сытого соседа с верхнего этажа. Лена в третий раз за последние полчаса открыла дверцу, обдала себя жаром и полила птицу вытопившимся жиром. Спина гудела. Это была та самая, знакомая каждой женщине после сорока, тупая ноющая боль в пояснице, которая появляется, когда ты пытаешься за один день провернуть работу целого ресторана.
Мама, Нина Петровна, сидела в гостиной перед телевизором, перебирая салфетки. Ей сегодня исполнялось семьдесят. Дата красивая, круглая, но какая-то безжалостная. Мама с утра была тихой, словно боялась спугнуть этот день, или наоборот — боялась, что он наступит.
— Ленусь, может, Вите позвонить? — голос матери дрогнул. — Третий час уже, гости скоро будут, а его всё нет.
— Позвони, мам. Только толку-то? — Лена вытерла руки о полотенце и сдула со лба выбившуюся прядь. — Твой Витя приедет тогда, когда ему будет удобно. Или когда деньги понадобятся.
Лена не хотела злиться. Не сегодня. Но брат был её вечной мозолью. В свои тридцать восемь он всё ещё искал себя, попутно теряя мамины нервные клетки и деньги. То он открывал магазин крафтового пива, который прогорел через месяц, то вкладывался в какие-то мутные криптовалюты, то уезжал на «ретрит» в Индию, откуда его пришлось выкупать, потому что он потерял паспорт.
Звонок в дверь прозвучал как гонг перед началом боксерского поединка.
Лена пошла открывать. На пороге стоял Витя. Как всегда, сияющий, пахнущий чем-то резким и цитрусовым, в мятом пиджаке, который, вероятно, стоил как половина Лениной зарплаты. Но он был не один.
Рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу в огромных, похожих на луноходы, кроссовках, стояла девица. Лет двадцати с небольшим. Яркие, кислотно-розовые волосы, кольцо в носу и телефон в руке, который был направлен прямо на Лену.
— Всем привет! — гаркнул Витя, протискиваясь в коридор и чуть не сбив сестру с ног. — Знакомьтесь, это Ева. Моя муза и будущая звезда медиапространства.
— Приветики! — Ева не опустила телефон. — А это у нас кто? Сестра? Ой, какое освещение тут у вас... винтажное. Прямо как в фильмах Балабанова.
Лена застыла.
— Убери камеру, — спокойно попросила она.
— Да ладно тебе, Лен, — отмахнулся Витя, стягивая ботинки. — Ева блогер, она всё снимает. Это лайфстайл. Привыкай, мы теперь люди публичные. Где именинница?
Нина Петровна вышла в коридор, поправляя нарядную блузку. Увидев сына, она расцвела той слепой, всепрощающей материнской улыбкой, от которой у Лены всегда сжималось сердце.
— Витенька! Приехал! А я уж думала...
— Мам, ну ты чего! — Витя полез обниматься, но Ева вдруг шагнула вперед, буквально вклинившись между ними телефоном.
— Стоп, стоп! Давайте еще раз, только более эмоционально. Нина Петровна, да? Сделайте лицо, будто вы его не ждали. Удивление, слезы радости, вот это всё. Поехали!
Мама растерянно замерла. Её руки, тянувшиеся к сыну, повисли в воздухе.
— Деточка, ты чего? — пробормотала она. — Мы же не в кино.
— Мы в реальности, а это круче кино! — заявила Ева, не переставая жевать жвачку. — Витя, обними мать, ну! Контент сам себя не снимет.
Лена почувствовала, как внутри начинает закипать та самая злость, которую она давила в себе годами. Но ради мамы она сдержалась.
— Проходите за стол, — процедила она. — Утка готова. И уберите телефоны. Хотя бы из уважения к возрасту.
Застолье сразу пошло не по плану. Ева не села на предложенное место. Она ходила вокруг стола, выбирая ракурсы.
— Ой, майонезные салаты! — воскликнула она, наводя камеру на мамину фирменную «шубу». — Это же холестериновая бомба. Люди, вы серьезно это едите в двадцать первом веке? Это же прямо гимн совку.
— Ева, сядь, — попросил Витя, накладывая себе огромную порцию. — Вкусно же. Мам, у тебя «шуба» как всегда — топ.
— Нет, я должна это зафиксировать. Эстетика увядания, — прокомментировала Ева, снимая крупным планом мамины руки, которые дрожали, нарезая хлеб.
Лена сжала вилку так, что металл больно врезался в ладонь.
— Девушка, — сказала она ледяным тоном. — Если вам не нравится еда, можете не есть. Но комментировать не нужно. Здесь люди отдыхают.
— А я не комментирую, я исследую, — парировала блогерша, наконец плюхаясь на стул, но не выпуская гаджет из рук. — Я веду канал про честность. Про то, как люди живут в своих коконах. Вот вы, — она резко повернула камеру на Лену, — вы же явно несчастливы. У вас на лице написана хроническая усталость. Вы когда последний раз делали что-то для себя, а не для этой... семейной идиллии?
За столом повисла тишина. Слышно было только, как тикают старые часы на стене.
— Ева, ну зачем ты так резко... — попытался вклиниться Витя, но делал он это вяло, с набитым ртом. Ему, кажется, даже нравилось, что его новая пассия такая «дерзкая».
— А что? Я задаю вопросы, которые все боятся задать, — Ева перевела объектив на именинницу. — Нина Петровна, вот вам семьдесят. Большая часть жизни позади. Скажите честно, глядя в камеру: вы не боитесь, что всё это было зря? Что вы вот так и встретите свою старость — на кухне, с салатами, ожидая сына, которому, по сути, плевать, лишь бы покормили? Вы не боитесь одиночества? Того, что вы никому не нужны, кроме как функции?
Нина Петровна побледнела. Губы её задрожали. Она положила салфетку на стол и посмотрела на Еву глазами, полными слез.
— Зачем ты так... — тихо прошептала она. — Я же... я же просто хотела, чтобы всем было хорошо.
По её морщинистой щеке покатилась слеза.
В этот момент пружина внутри Лены лопнула.
Она встала. Медленно, но так, что стул с грохотом отлетел назад.
— Вон, — сказала она. Голос был тихим, но страшным.
— Что? — Ева даже опустила телефон.
— Вон отсюда. Оба. Сейчас же.
— Ленка, ты чего истеришь? — возмутился Витя, роняя вилку. — Мы же просто общаемся! Это современный формат, новая искренность!
— Искренность? — Лена шагнула к брату. — Ты привел в дом к матери в её юбилей какую-то хамку, которая тычет ей камерой в лицо и доводит до слез ради лайков? Это ты называешь искренностью? Ты, который за год ни разу не спросил, как у матери давление, нужны ли лекарства? Ты набиваешь рот её уткой и позволяешь своей девице унижать её?
— Вы просто не понимаете! — взвизгнула Ева, снова поднимая телефон. — Это конфликт поколений! Это контент! Ваша агрессия — это защитная реакция!
— Я сейчас этот телефон засуну тебе в салат, — пообещала Лена, и в её глазах было столько решимости, что Ева попятилась. — У вас минута на сборы.
Витя, видя, что сестра не шутит, начал суетливо собираться.
— Ну вы даете... Психушка какая-то, а не семья. Ева, пошли. Они не доросли до твоего уровня. Дикари.
Они уходили шумно, с хлопаньем дверью и выкриками из подъезда.
Когда всё стихло, Лена вернулась в комнату. Мама сидела, закрыв лицо руками, и плакала. Тихо, горько, по-стариковски безнадежно.
Лена подошла, обняла её за худые плечи и прижала к себе.
— Ну всё, всё, мамуль. Ушли они. Всё хорошо.
— Ленка, а ведь она правду сказала... — всхлипнула мать. — Никому я не нужна. И жизнь прошла...
— Глупости она сказала, мам. Модные, злые глупости. Ты нам нужна. Мне нужна. Внукам нужна. А Витя... Витя просто дурак. Вырастет когда-нибудь.
Остаток вечера они провели вдвоем. Пили чай, доедали торт, смотрели старое кино. Но осадок остался. Тяжелый, липкий. Лена долго не могла уснуть, всё прокручивала в голове этот разговор. В голове вертелась фраза этой девицы: «Праздничный перформанс». Вот уж точно. Устроили спектакль на живом человеке.
Утро началось не с кофе, а с вибрации телефона. Сообщения сыпались одно за другим. Лена с трудом разлепила глаза и взяла смартфон. Десять пропущенных от Вити. И сообщение со ссылкой: «Ты хоть понимаешь, что натворила? Посмотри!».
Сердце ухнуло куда-то в пятки. Господи, неужели выложила? Неужели опозорила маму на весь интернет?
Дрожащими пальцами она нажала на ссылку. Видеохостинг загрузился. Название ролика кричало: «РЕАЛЬНАЯ СЕМЬЯ. СЛЕЗЫ, СКАНДАЛ И ШОКИРУЮЩАЯ ПРАВДА».
Количество просмотров за ночь перевалило за сто тысяч. Видимо, ролик попал в рекомендации.
Лена нажала плей.
На экране дергалась картинка. Мамины слезы. Крупно. Безжалостно. А потом в кадр врывается Лена. Её лицо искажено гневом, она выглядит уставшей, без макияжа, в домашнем платье, но в глазах — сталь.
— Вон отсюда! — гремит её голос.
Видео обрывалось на звуке захлопнувшейся двери.
Лена зажмурилась. Это конец. Позор. Она с ужасом прокрутила страницу вниз, к комментариям. Их было тысячи.
Первый комментарий, набравший пять тысяч лайков:
«Девочка с камерой — ты дно. Прийти к пожилому человеку и так издеваться? Надеюсь, бумеранг прилетит быстро».
Лена моргнула. Прочитала следующий:
«Боже, как жалко маму... Плачу вместе с ней. Эти глаза... Девушка, которая снимала, у вас сердца нет!».
Третий:
«А сестра — МОЛОДЕЦ! Настоящая героиня! Как она эту хамку отшила! Женщина, если вы это читаете — браво! Вы защитили мать как львица. Я бы этой блогерше телефон вообще разбила».
Лена листала и не верила своим глазам. Никто, ни один человек не смеялся над мамой. Никто не осуждал Лену за немытую голову или старое платье. Люди писали огромные тексты поддержки.
«Мне 55, и я понимаю каждое слово этой уставшей женщины. Мы тащим на себе всё, а такие вот фифы приходят и учат нас жить. Спасибо, что показали правду, а не лакировку!».
«Видно же, что брат — приспособленец, притащил какую-то пустышку. Сестре памятник надо ставить за терпение».
Внизу было закреплено сообщение от канала самой Евы, написанное, видимо, час назад:
«Друзья! Вы всё неправильно поняли! Это был социальный эксперимент! Мы снимали проект о семейном принятии! Я хотела показать боль наших матерей! Свекровь — святая женщина, а сестра — просто огонь, такая экспрессия! Мы уже помирились!»
Под этим жалким оправданием висели сотни гневных ответов: «Не ври, ты просто хайпанула и получила по шапке», «Переобулась в воздухе», «Отписка».
Телефон снова зазвонил. Витя.
— Алло? — Лена ответила, чувствуя странное, незнакомое спокойствие.
— Ленка! Ты видела?! — орал брат в трубку. — Мы в топе! Ева в истерике, её хейтят, рекламодатели отказываются, а мне... Мне пишут, что я альфонс и маменькин сынок!
— Мне жаль, Витя. Но вы сами это начали.
— Подожди! — голос брата резко сменился с панического на деловой. — Тут такое дело... Нам предложили эфир! Ток-шоу на федеральном канале! Зовут тебя и маму! Психолог какой-то известный хочет разобрать ситуацию, говорит, ты — пример здоровых личных границ! Денег предлагают, Лен! Хорошие деньги! Поедем?
Лена усмехнулась. Вот он, весь Витя. Минуту назад ныл про хейт, а как замаячили деньги — готов продать всё снова.
— Вить, — перебила его Лена. — Иди ты... на ретрит.
Она сбросила вызов. И выключила телефон.
В кухню вошла мама. Глаза у неё были немного припухшие, но выспавшиеся.
— Кто звонил? — спросила она, ставя чайник.
— Да так... Ошиблись номером, — улыбнулась Лена.
— Лен, я тут подумала... — мама замялась. — Салаты эти майонезные... Может, и правда хватит? Тяжело желудку. Давай в следующий раз просто рыбу запечем?
— Давай, мам. Обязательно запечем.
Лена подошла и поцеловала её в макушку. Она знала, что Витя еще приползет — без денег, без Евы, с виноватым видом. И они его простят, потому что семья — это такая штука, которую не выбирают. Но что-то изменилось безвозвратно. Страх исчез. Тот самый страх «что люди скажут». Люди сказали. И оказалось, что люди — на их стороне.
А Ева... Ева сделала доброе дело, сама того не ведая. Она показала Лене её саму со стороны. Не замученную тетку, а женщину, способную одним словом выставить зло за дверь. И эта женщина Лене очень понравилась.
— Мам, а давай тот сервиз достанем? Праздничный, с золотой каемкой? — вдруг предложила Лена.
— Зачем? Гостей же нет.
— Как нет? А мы?
И они сели пить чай. Красиво. Не на камеру. По-настоящему.
Юлия Вернер ©