Холодильник был пустой. Совсем. Только початая бутылка дешёвого пива и банка майонеза. А на кровати в тёмной комнате сидели двое детей — её внуки — и смотрели в планшет, на котором садилась батарейка. Они не ели двое суток.
Но это Нина Петровна узнает через час. А пока она ещё стояла на своей кухне и слушала, как механический голос в трубке повторяет одно и то же.
— Ну что, не берёт? — спросил Андрей, глядя, как мать в очередной раз сбрасывает вызов и кладёт телефон на стол экраном вниз.
Нина Петровна тяжело вздохнула. Она сидела на табуретке, выпрямив спину, будто на приёме у врача, который вот-вот скажет что-то страшное. В кухне пахло жареным луком — готовила она механически, просто чтобы занять руки.
— «Абонент временно недоступен», — процитировала она. — Третий день, Андрюша. Третий.
— Мам, ну может телефон сломался? Или зарядку потеряла...
— У Светы? Телефон сломался? — Нина Петровна горько усмехнулась. — Да она с ним спит в обнимку. Скорее голову потеряет, чем эту штуку.
Она встала, выключила газ под сковородкой, хотя лук уже начал подгорать. Запах стал горьким.
— Андрюша, очнись. Она забрала детей «на выходные». Это было три недели назад. Три. С тех пор я слышала Машу один раз — и то что-то крикнула фоном. А Ваня вообще молчит.
Андрей понурил голову. Ему самому эта ситуация была поперёк горла, но что он мог? Суд оставил детей с матерью. «Мать есть мать», — сказала судья, глядя на Светлану, которая на заседании выглядела ангелом: белая блузка, влажные глаза, дрожащие руки. А то, что этот «ангел» год назад ушла к какому-то владельцу шиномонтажа, оставив мужа с кредитами, — это судью не интересовало.
— Я поеду, — вдруг сказала Нина Петровна. Спокойно. Буднично. Как будто собралась в магазин за хлебом.
— Куда? К ней? — Андрей вскинул голову. — Мам, не надо. Света опять скандал устроит, полицию вызовет. Скажет, что ты её преследуешь.
— Пусть вызывает. Хоть полицию, хоть кого угодно. Я хочу видеть внуков.
Она помолчала. Потом добавила тише:
— Мне сон приснился сегодня. Плохой. Машенька стоит на снегу в одной майке. Плачет. А ног не видно — как будто в сугроб по колено провалилась и выбраться не может.
— Мам, ну ты со своими снами... — Андрей поморщился, но спорить не стал.
Он знал этот тон. Если мать решила — её ничто не остановит.
Маршрутка до окраины тряслась по ухабам сорок минут. В салоне пахло мокрой одеждой и чьим-то перегаром. За окном проплывали серые панельки, украшенные мигающими гирляндами — до Нового года оставалась неделя, а радости не было никакой.
Нина Петровна сжимала в руках сумку. На дне лежали два шоколадных яйца с игрушкой и конверт с деньгами — пять тысяч. Она всегда возила деньги. Думала: сунет Свете, может, та подобреет, разрешит с детьми погулять.
Светлана жила в новостройке из тех, что лепят на окраинах: двадцать пять этажей, стены — картон, слышно, как сосед чихает. Лифт, разумеется, не работал. Нина Петровна поднялась на седьмой, задыхаясь на каждой площадке. Сердце колотилось где-то в горле.
Дверь была обшарпанная. Дерматин кое-где порван, из прорех торчал пожелтевший поролон.
Нина Петровна прислушалась. За дверью — тишина. Ни детских голосов, ни топота, ни звуков мультфильма.
Позвонила. Раз. Второй.
Шарканье. Потом мужской голос — хриплый, недовольный:
— Кто там ещё?
Мужской? Андрей говорил, что тот, из шиномонтажа, бросил Свету ещё полгода назад. С тех пор она жила одна с детьми. Или должна была жить.
Дверь открылась.
На пороге стоял мужчина лет сорока с лишним. Растянутая майка, отвисший живот, недельная щетина. Из квартиры ударило таким густым запахом — застарелый табак, перегар, несвежее бельё, — что Нина Петровна невольно отшатнулась.
— Вам кого? — буркнул он, почёсывая бок.
— Светлану. Я бабушка детей.
— А, Светка... — Он не обернулся, просто крикнул в темноту коридора: — Светка! К тебе тут пришли!
Нина Петровна не стала ждать приглашения. Шагнула через порог, плечом отодвинув мужика. Тот от неожиданности посторонился.
— Э, куда? — вяло возмутился, но дорогу загораживать не стал.
В коридоре было темно — лампочка перегорела. Под ногами что-то хрустело, не то песок, не то рассыпанный наполнитель для кошачьего туалета, хотя никакого кота здесь не было.
В комнате орал телевизор — какое-то дневное шоу. На диване, среди скомканного постельного белья, полулежала Светлана. Засаленный халат, немытые волосы, в руках телефон.
Увидев свекровь, она дёрнулась. В мутных глазах мелькнуло узнавание, тут же сменившееся злостью.
— Вы?! Что вы тут забыли? Я вас не звала!
— Где дети? — Нина Петровна спросила тихо, но в душной комнате её голос прозвучал как удар.
— В детской! Где им ещё быть?! — Света вскочила, запахивая халат. — Уходите! Я сейчас полицию вызову! Вы не имеете права сюда врываться!
Нина Петровна не слушала. Развернулась и пошла к другой двери.
— Туда нельзя! Они спят! — взвизгнула Света, рванулась следом, но запуталась в одеяле.
Нина Петровна открыла дверь.
В нос ударил запах сырости и чего-то кислого, тошнотворного. Окно было завешено какой-то тряпкой, в комнате стоял полумрак. На полу вперемешку валялись игрушки и грязная одежда.
На кровати — единственной в комнате — сидели двое.
Маша и Ваня.
Они не спали. Прижавшись друг к другу, смотрели в планшет, экран которого мигал, предупреждая о разрядке.
Ваня поднял голову. Несколько секунд смотрел на бабушку, будто не веря. Потом выдохнул:
— Баба...
У Нины Петровны подкосились ноги. Она схватилась за дверной косяк.
Ваня был в одних трусах и чужой растянутой футболке, которая болталась на нём как платье — минимум на три размера больше. Коленки острые, рёбра видно даже под тканью. Маша — в рваных колготках, в кофте с застарелыми пятнами. Волосы, которые Нина Петровна всегда заплетала внучке в тугие косички, висели сальными сосульками.
— Бабушка!
Маша слетела с кровати, бросилась к ней, уткнулась в живот. Девочка дрожала всем телом.
— Бабушка... ты приехала...
Ваня слез медленнее. Подошёл, обнял бабушку за ногу и молча прижался щекой. Он не плакал. Четырёхлетние мальчики иногда разучиваются плакать.
— Вы сегодня ели? — спросила Нина Петровна, гладя Машу по спутанным волосам. Пальцы наткнулись на колтун размером с кулак.
Маша помотала головой.
— Вчера дядя Витя дал бутерброд. А мама сказала, каши нет, надо ждать, когда деньги придут...
Нина Петровна подняла глаза.
В дверях стояла Светлана, упёршись руками в бока. Позади маячил тот самый «дядя Витя».
— Чего вы устраиваете?! — начала Света визгливо. — Нормально у них всё! Ну не сходила в магазин, бывает! Я болела! У меня мигрень была три дня!
Нина Петровна молча прошла мимо неё на кухню. Дети семенили следом, вцепившись в её пальто, будто боялись: отпустят — и она исчезнет.
На кухне было ещё хуже. Гора грязной посуды громоздилась в раковине. На столе засохли остатки еды — судя по виду, недельной давности. На плите стояла кастрюля. Нина Петровна подняла крышку. Пусто. Только бурый ободок присохшей накипи.
Открыла холодильник.
Полки были голые. Початая бутылка пива. Банка майонеза. Всё.
Она закрыла дверцу. Медленно повернулась к невестке.
Внутри всё кипело. Хотелось кричать, бить эту грязную посуду об пол, вцепиться Светке в немытые волосы. Но Нина Петровна видела краем глаза детей — они стояли в дверях кухни, вжав головы в плечи. Они слишком хорошо знали, что бывает, когда взрослые начинают кричать.
— Одевай детей, — сказала она. Голос был чужой, ледяной.
— Что? — Света вытаращила глаза. — С какой стати? Это мои дети! Я мать! Вы их не заберёте!
— Света. — Нина Петровна достала телефон. — У меня записан номер опеки. И номер инспектора по делам несовершеннолетних — мы с ней на одной улице выросли, между прочим. Я сейчас делаю один звонок. Они приезжают, видят этот холодильник. Этого твоего Витю. Видят детей. И знаешь, что будет дальше? Они составят акт. Тебя ограничат в правах. Детей заберут в приют, пока мы с Андреем оформим временную опеку. Это займёт время. Может, месяц. Может, два. Всё это время они будут в приюте. Тебе это надо?
Света побледнела. Перевела взгляд на сожителя. Тот поскрёб живот и зевнул.
— Свет, да отдай ты их. Отдохнём хоть нормально. А то этот мелкий ноет по ночам, спать не даёт.
Света закусила губу. В глазах у неё что-то мелькало — то ли страх, то ли расчёт, то ли усталость от этих детей, от этой жизни, от всего.
— А алименты? — вдруг спросила она.
Нина Петровна посмотрела на неё. Просто посмотрела. Света поёжилась и отвела глаза.
— Андрей будет платить, пока суд не вынесет другое решение. Но дети едут со мной. Сейчас.
— Ну и забирайте! — Света вдруг махнула рукой, будто отгоняла муху. — Забирайте, надоело! Никакой жизни с ними! То болеют, то в школу эту таскайся, то денег вечно не хватает! Забирайте!
Она развернулась и ушла в комнату, хлопнув дверью. Телевизор заорал громче — переключила канал.
Нина Петровна присела перед внуками на корточки. Колени хрустнули, но она не обратила внимания.
— Собираемся, мои хорошие. Быстро. Берём только самое нужное. Остальное потом купим.
Маша кинулась в детскую. Стала запихивать в пакет какие-то вещи — не глядя, чистые или грязные. Ваня прижимал к груди облезлого плюшевого зайца — единственную игрушку, которую не выпускал из рук.
— Баба, — прошептал он. — А мы насовсем?
— Насовсем, Ванюша. Насовсем.
Они вышли через десять минут.
«Дядя Витя» даже не показался из кухни — там звякали бутылки. Светлана не вышла попрощаться.
На улице шёл снег. Крупный, пушистый, настоящий — такой бывает только перед Новым годом. Фонари уже зажглись, хотя было только четыре часа дня.
Нина Петровна вызвала такси. Денег было жаль — поездка обойдётся рублей в семьсот, — но тащить детей на маршрутке она не могла. Не в таком состоянии.
В машине было тепло. Пахло ёлочным освежителем. Ваня сразу уснул, положив голову бабушке на колени. Маша смотрела в окно на проплывающие огни.
— Бабушка, — тихо сказала она. — А у тебя дома есть пельмени?
— Есть, Машенька. И пельмени, и котлеты. И блинов напечём.
Маша кивнула и тоже закрыла глаза.
По щеке Нины Петровны ползла слеза. Она смахнула её быстро, чтобы водитель не увидел в зеркале. Успела. Главное — успела.
Дома был переполох.
Андрей открыл дверь, увидел детей — худых, грязных, с тёмными кругами под глазами — и застыл на пороге. Потом молча посторонился, пропуская их в квартиру. Ушёл на балкон. Курил там полчаса, хотя бросил пять лет назад.
Нина Петровна мыла Ваню в ванной. Вода стекала серая. Мальчик стоял смирно, только вздрагивал, когда мочалка касалась рёбер.
— Бабушка, тут больно, — прошептал он и показал на плечо.
Синяк. Лиловый, с жёлтыми краями — дня четыре, не меньше.
— Откуда это, Ванечка?
— Упал... — он опустил глаза. — Дядя Витя толкнул. Я просил мультики включить, а он сказал — не путайся под ногами.
Нина Петровна сжала зубы так, что заныла челюсть.
— Ничего, мой родной. Больше никто тебя не тронет.
Потом они ели. Жадно, торопливо, давясь. Маша так хватала хлеб, что крошки летели на стол. Ваня обжёгся горячей котлетой, но не выпустил её из рук — запихивал в рот, пока не прожевал. Нина Петровна смотрела, как исчезает еда с тарелок, как внучка вымакивает хлебом остатки подливы, и думала, что если ещё раз увидит Светлану — не сдержится. Просто не сможет.
— Машенька, ешь помедленнее, живот заболит, — Андрей сидел рядом, гладил дочь по спине. Руки у него подрагивали.
В ту ночь дети спали у Андрея, на его широкой кровати. Нина Петровна застелила свежее бельё — чистое, пахнущее лавандой и домом.
Они с сыном сидели на кухне. На столе стояла бутылка коньяка, которую Андрей берёг для праздников.
— Завтра едем в травмпункт, — сказал он глухо. — Фиксируем побои. Потом в опеку. Синяк у Вани — это статья. Я так не оставлю.
— Не оставим, — кивнула Нина Петровна. — И в школу надо, и в сад. Она их месяц не водила, там наверняка уже докладные написали.
— Мам... — Андрей помолчал. — Спасибо. Если бы не ты...
— Не надо. — Она перебила его. — Ты — отец. Теперь твоя очередь. Я помогу, но растить их тебе.
— Я понимаю.
Прошёл год.
Снова декабрь, снова предновогодняя суета — но теперь она была другой. Нормальной. Тёплой.
В квартире Нины Петровны пахло хвоей и мандаринами. В углу комнаты стояла ёлка — большая, пушистая, они наряжали её вчера все вместе.
Светлану лишили родительских прав в июне. На суд она не явилась — уехала с очередным мужчиной куда-то в Краснодарский край. Прислала сообщение: «Живите как хотите. Мне свою жизнь устраивать надо». Алименты, разумеется, не платила. Да и чем платить — официально она нигде не работала.
Андрей изменился за этот год. Стал спокойнее. Серьёзнее. Сменил работу — нашёл место с нормальным графиком, чтобы вечерами быть дома. Каждый день проверял уроки у Маши. Три раза в неделю возил Ваню на карате — тот сам попросился после того, как увидел по телевизору соревнования.
Нина Петровна сидела в кресле у окна, довязывая носок. Пятый за эту неделю — Ваня умудрялся протирать их с невероятной скоростью.
Ваня играл на ковре с железной дорогой — подарок на пятилетие. Маша рисовала за столом что-то яркое, цветное.
Мальчик вдруг встал, подошёл к бабушке, положил голову ей на колени. Он вытянулся за год, окреп, щёки округлились и порозовели.
— Баба, — сказал задумчиво.
— Что, мой хороший?
— А мама Света не приедет?
Спицы звякнули друг о друга. Нина Петровна осторожно отложила вязание.
— Нет, Ванюша. Не приедет.
— Это хорошо, — серьёзно сказал он. — Она кричала всё время. И дяди у неё злые были.
Помолчал, ковыряя пальцем дырку на коленке — старые штаны, которые Нина Петровна давно собиралась выбросить, но Ваня зачем-то хранил.
Потом поднял на неё глаза — ясные, чистые.
— Баба. А ты теперь наша мама?
В комнате стало тихо. Маша перестала рисовать и обернулась. Андрей, который вошёл с коробкой ёлочных игрушек, замер в дверях.
Нина Петровна погладила внука по голове. Волосы — жёсткий ёжик, он сам попросил подстричь коротко, «как у каратистов».
— Нет, Ванечка, — сказала она тихо, но твёрдо. Глядя ему прямо в глаза. — Я — ваша бабушка. У каждого человека должна быть бабушка. Это очень важно.
Ваня нахмурился, переваривая.
— А любишь нас как мама? — спросила Маша со своего места.
Нина Петровна улыбнулась. Улыбка вышла грустноватой, но светлой.
— Я люблю вас как бабушка, которая никому вас больше не отдаст. И как мама. И как папа. И за всех, кто не сумел полюбить. Хватит вам этой любви, мои золотые. На сто лет вперёд хватит.
Ваня кивнул — удовлетворённо, по-деловому — и побежал обратно к железной дороге.
— Ту-ту! — крикнул он. — Поезд отправляется! Следующая станция — Северный полюс!
Андрей подошёл к матери, положил руку ей на плечо. Сжал. Ничего не сказал. Да и не нужно было.
За окном падал снег — укрывал город мягким белым покрывалом. Где-то там, в этом городе или уже далеко от него, была женщина, которая их родила. Но здесь, в этой тёплой комнате, пахнущей хвоей и мандаринами, была семья.
Настоящая.
Нина Петровна взяла спицы. Надо довязать носок — зима только началась.
Они справятся. Теперь — точно справятся.