Сергей смотрел на конверт с деньгами и понимал: он только что продал полгода своей жизни. Тридцать тысяч рублей — взятые в долг под такой процент, что даже думать страшно. Но в соседней комнате ждал шестнадцатилетний сын, который два дня назад назвал их с женой нищебродами. И это было больнее любых процентов.
А началось всё за неделю до Нового года.
Зима в этом году выдалась какой-то особенно колючей, но в квартире у Ковалевых было тепло. Даже слишком — батареи раскалились так, что воздух казался сухим и шершавым. Лена сидела на кухне, обложившись квитанциями, и гипнотизировала калькулятор. Цифры на маленьком сером экране не сходились. Точнее, сходились, но результат Лене категорически не нравился.
— Серёж, — позвала она, не поворачивая головы. — А мы за коммуналку в прошлом месяце полностью закрыли?
Сергей возился в коридоре с замком на старой куртке — «собачка» опять заела.
— Ну да, — отозвался он глухо, видимо, держа что-то в зубах. — Я же говорил, там перерасчёт был. А что?
— Да ничего, — Лена вздохнула и отложила калькулятор. — Просто думаю, как нам в этом году стол накрывать. Если мы, конечно, хотим не только оливье есть.
Сергей зашёл на кухню, наконец справившись с курткой. Он выглядел усталым — так выглядят люди, которые работают по двенадцать часов, а денег всё равно хватает только на самое необходимое.
— Лен, ну чего ты начинаешь? — он сел напротив, потёр лицо ладонями. — Нормально всё будет. Купим курицу, запечём. Картошки у матери возьмём ведро. Мандаринов килограмм. Главное же не еда, а...
— Атмосфера? — грустно усмехнулась Лена. — Скажи это нашему сыну. Ему шестнадцать, Серёж. Ему атмосфера — это когда как у людей. А не как у нас.
В этот момент хлопнула входная дверь. Пришёл Дима.
Сын в последнее время возвращался домой, как в тыл врага — настороженный, колючий. Стянул кроссовки, небрежно кинул рюкзак в угол.
— Привет, — буркнул он, не глядя на родителей, и сразу направился к холодильнику.
Лена с Сергеем переглянулись.
— Привет, сынок. Как в школе? — спросила Лена, стараясь, чтобы голос звучал бодро.
— Нормально, — Дима достал кастрюлю с супом, брезгливо принюхался. — Опять щи? Третий день уже.
— Свежие, вчера варила, — обиделась Лена. — Не хочешь — не ешь. Там макароны есть.
Дима захлопнул холодильник.
— Не хочу.
Он сел за стол, вертя в руках телефон. Старенький, с трещиной на экране. Лена знала, что он его стесняется. В классе у всех айфоны, а у Димки — китайский бюджетник, которому уже года три.
— Мам, пап, — начал Дима, не поднимая глаз. — Тут такое дело.
Лена напряглась. Этот тон она знала. Он означал, что сейчас будет просьба, которую они не смогут выполнить, и следом — скандал.
— Какое дело? — осторожно спросил Сергей.
— Ребята из класса... ну, короче, компания наша. Они на каникулы собираются на турбазу. «Еловые шишки». Это за городом, там круто. Коттеджи, лыжи, сноуборды.
Дима наконец поднял глаза. В них горела надежда, смешанная с вызовом.
— Я тоже хочу поехать.
В кухне повисла тишина. Только холодильник утробно зажужжал, включаясь.
— «Еловые шишки»? — переспросил Сергей. — Это где депутаты отдыхают?
— Не знаю я про депутатов! — вспыхнул Дима. — Там просто классное место! Все едут! Никита, Артём, даже Светка Соколова!
— И сколько это стоит? — тихо спросила Лена, уже зная, что ответ ей не понравится.
Дима замялся.
— Ну... там скидки сейчас. Если компанией, то дешевле. Двадцать пять тысяч с человека. Это на три дня. Плюс с собой немного, на прокат снаряжения. Ну, тридцать тысяч, короче.
Лена почувствовала, как внутри всё обрывается. Тридцать тысяч. Это больше, чем зарплата Сергея за месяц — он получал двадцать восемь. А у них сейчас на руках — семь тысяч до аванса.
— Дим, — мягко начал Сергей. — Ты же понимаешь... У нас сейчас нет таких денег. Новый год на носу, мы и так...
— Что «и так»? — голос сына зазвенел. — Опять «денег нет»? А когда они есть?
— Не кричи, — осадила его Лена. — Отец правду говорит. Мы не можем выложить тридцать тысяч за три дня отдыха. Это, сынок, больше месяца работы отца. Еда, квартплата, проезд.
— Да какая это жизнь?! — Дима вскочил, стул с грохотом отъехал назад. — Это не жизнь, это выживание! Почему у всех есть деньги? Почему Никита может каждые выходные куда-то ходить, а я должен копейки на проезд считать? Почему Светке родители машину на восемнадцатилетие обещают, а вы мне даже нормальные кроссовки купить не можете?
— Дима! — Сергей ударил ладонью по столу. — Прекрати! Мы делаем всё, что можем!
— Плохо делаете! — закричал Дима, и лицо его пошло красными пятнами. — Зачем вы меня вообще рожали, если вы нищеброды?! Чтобы я тоже мучился? Чтобы я ходил в обносках и доедал ваши щи прокисшие?!
Лена замерла. Эти слова ударили больнее, чем пощёчина. Она смотрела на своего ребёнка — высокого, красивого, но сейчас такого чужого и злого — и не могла вдохнуть.
— Сынок... — прошептала она. — Как ты можешь...
— А вот так! — Дима уже не мог остановиться. Его несло. Копившаяся месяцами обида на бедность, на неравенство, на стыд перед обеспеченными одноклассниками — всё это выплёскивалось сейчас на самых близких. — Я ненавижу эту квартиру! Ненавижу этот убогий ремонт! Ненавижу вашу беспомощность! Вы неудачники! И меня таким же хотите сделать!
Он выбежал из кухни, хлопнув дверью так, что задребезжала посуда в шкафу.
Наступила тишина. Тяжёлая, ватная.
Лена сидела, глядя в одну точку. Руки у неё мелко тряслись. Сергей медленно опустился на стул, обхватил голову руками.
— Дожили, — глухо сказал он. — Нищеброды.
— Он не со зла, — машинально сказала Лена, хотя понимала — именно со зла. Со зла и отчаяния. — Это возраст такой.
— Возраст... — Сергей поднял на жену глаза, полные боли. — А ведь он прав, Лен. По сути-то прав. Мы ничего ему дать не можем. Мир изменился. Стал жёстче. Раньше как-то все похоже жили, а теперь... Этот разрыв. Он же видит, как другие живут. И ему больно.
— И что теперь? — Лена вытерла набежавшую слезу. — Почку продать? Украсть?
Следующие два дня в квартире царила атмосфера холодной войны. Дима не выходил из комнаты, только иногда проскальзывал в туалет или на кухню, когда там никого не было. Лена готовила молча, Сергей так же молча ел. Праздник приближался, но ощущения праздника не было. Было чувство вины. Липкое, тяжёлое.
Лена перебирала в уме варианты. Кредитная карта? Там лимит исчерпан, ещё за ремонт стиральной машины не расплатились. Занять у кого-то? У кого? Все знакомые сами от зарплаты до зарплаты живут.
Вечером 29 декабря Сергей пришёл домой позже обычного. Он был какой-то странный — решительный и одновременно напуганный.
— Лена, иди сюда, — позвал он шёпотом, кивнув на спальню.
Она зашла, прикрыла дверь. Сергей достал из внутреннего кармана куртки конверт.
— Вот, — он положил конверт на комод.
Лена удивлённо посмотрела на мужа.
— Что это?
— Деньги. Тридцать тысяч.
Она отшатнулась, как от огня.
— Откуда, Серёж? Ты что...
— Не украл, не бойся, — он криво усмехнулся. — Зашёл тут в одну контору... Ну, эти, «Деньги мигом». Микрозайм. Процент, конечно, конский, но... дают без справок.
— Ты с ума сошёл?! — Лена прижала руки к щекам. — Там же проценты бешеные! Мы как отдавать будем? Мы же в долговую яму влезем!
— А у нас был выбор? — Сергей вдруг схватил её за плечи, и она увидела, как у него дёргается щека. — Ты видела его глаза? Ты слышала, что он сказал? Я не хочу быть для сына неудачником, Лен. Пусть съездит. Пусть почувствует себя человеком. Хотя бы раз.
— Но какой ценой, Серёжа? — прошептала Лена, чувствуя, как холодеет внутри. — Нам же потом... нам же есть нечего будет. Придётся отдавать полгода.
— Я подработку возьму. В такси пойду по ночам. Или грузчиком на базу, там по выходным платят сразу. Выкрутимся, — он говорил уверенно, но глаза бегали. Он сам себе не верил. — Зато сын... Лен, ну вспомни себя в шестнадцать. Хотелось же чуда.
Лена посмотрела на конверт. В нём лежала не просто бумага. В нём лежали их нервы, их бессонные ночи, их страх перед коллекторами, их здоровье. Но там лежала и улыбка сына. Та самая, которую они не видели уже полгода.
Она молча кивнула.
— Дим! — крикнул Сергей, выходя в коридор. — Выйди на минуту.
Дверь комнаты приоткрылась. Дима выглянул, хмурый, в наушниках на шее.
— Чего?
Сергей протянул ему конверт.
— Держи.
Дима недоверчиво взял конверт, заглянул внутрь. Глаза его расширились. Он поднял взгляд на отца, потом на мать, стоящую в дверях кухни.
— Это... это на поездку?
— На поездку, — сказал Сергей, стараясь говорить небрежно. — Премию дали на работе. Новогоднюю. Решили, что тебе нужнее. Поезжай, развейся.
Лицо подростка преобразилось мгновенно. Злость и отчуждение слетели, как шелуха. Он вдруг снова стал ребёнком — тем самым Димкой, который когда-то радовался шоколадке.
— Пап... Мам... — он сжал конверт. — Вы серьёзно? Спасибо! Вы лучшие! Я не думал... Я правда не думал, что получится!
Он подскочил к отцу, неловко обнял его, потом кинулся к матери, чмокнул в щёку.
— Я позвоню Никите! А то там места заканчиваются!
Он умчался в свою комнату. Через секунду оттуда донёсся возбуждённый голос: «Алло, Никит! Да, всё, я еду! Точно! Деньги есть!»
Лена и Сергей остались в коридоре.
— Ну вот, — сказал Сергей, глядя на закрытую дверь сына. — Видишь? Счастлив.
— Вижу, — тихо ответила Лена.
Она не стала говорить мужу, что знает — никакой премии не было и быть не могло на его заводе. И что теперь ближайшие полгода они будут питаться пустыми макаронами и прятаться от звонков с незнакомых номеров. И что Сергей, скорее всего, надорвёт спину на этих подработках.
Она просто подошла к мужу и прижалась к его плечу.
— Пойдём чай пить, — сказала она. — С вареньем.
Наступило 31 декабря. Дима уехал рано утром — за ним заехал отец Никиты на огромном чёрном внедорожнике. Дима выскочил из подъезда, сияющий, в новой шапке, которую Лена купила на последние деньги из «хозяйственных», чтобы он не выглядел хуже других.
— Пока! Я позвоню! — крикнул он и захлопнул дверцу.
Лена и Сергей махали ему с балкона.
Когда машина скрылась за поворотом, они вернулись в квартиру. Было тихо. Слишком тихо для праздника.
На столе стояла миска с оливье — без мяса, с дешёвой колбасой. Запечённая курица — самая маленькая, какую нашли в магазине. И бутылка «Советского шампанского», купленная по акции.
— Ну что, — Сергей открыл бутылку. Хлопок прозвучал как выстрел. — Проводили старый год.
— Проводили, — эхом отозвалась Лена.
Они сели за стол. Телевизор что-то весело кричал, звёзды эстрады в перьях и стразах изображали безудержное веселье.
— Знаешь, — вдруг сказал Сергей, глядя в бокал с пузырьками. — А ведь он даже не спросил.
— Что не спросил? — не поняла Лена.
— Откуда деньги на самом деле. Поверил про премию. Или сделал вид, что поверил. Ему так удобнее.
Лена промолчала. Ей не хотелось об этом думать. Ей хотелось верить, что они поступили правильно. Что любовь измеряется способностью отдать последнее — даже если это последнее не твоё, а взятое в долг под грабительский процент.
— Зато он там сейчас с друзьями, — сказала она, стараясь убедить саму себя. — Катается. Смеётся. Чувствует себя своим. Это же важно, Серёж. Для подростка это важно.
— Важно, — согласился Сергей. — Главное, чтобы он потом... когда вырастет... понял.
— Поймёт, — уверенно сказала Лена, хотя уверенности в ней не было ни на грош. — Он хороший мальчик. Просто время такое.
Они чокнулись. Шампанское было кислым.
В кармане у Сергея вибрировал телефон. Пришло сообщение. Он знал, что там. Напоминание о первом платеже. Срок — через пять дней. Сумма — больше, чем он рассчитывал.
Он не стал смотреть. Просто выключил телефон и положил его экраном вниз.
— С Новым годом, Ленусь, — сказал он и улыбнулся, но глаза его оставались тёмными и тревожными.
— С Новым годом, — ответила она.
За окном начали бахать салюты. Кто-то прожигал деньги в небе, радуясь жизни. А Ковалевы сидели на своей маленькой кухне — в долгах, с дешёвым шампанским и с ощущением, что сделали единственное, что могли. Они купили сыну билет в красивую жизнь на три дня.
А чем платить за этот билет — они подумают завтра.
Сейчас была новогодняя ночь. И можно было просто посидеть вдвоём, делая вид, что всё хорошо.