«Жадная старуха. Маразм». Эти слова сын бросил ей в лицо за полчаса до Нового года. А она стояла посреди своей кухни, где пахло мандаринами и валерьянкой, и думала: неужели сорок лет материнства стоят ровно столько — две комнаты в хрущёвке?
***
Антонина Павловна стояла в очереди в кассу супермаркета и разглядывала баночку красной икры. Четыреста рублей. Для кого-то — мелочь, один раз кофе попить, а для неё — ощутимая брешь в пенсионном бюджете. Но Новый год всё-таки. Первый Новый год, который она решила встретить так, как хочет сама.
— Женщина, вы брать будете или просто так любуетесь? — гаркнула кассирша, грузная дама с фиолетовыми тенями на веках.
— Буду, — твёрдо сказала Антонина и выложила баночку на ленту рядом с бутылкой шампанского и упаковкой хорошего сыра.
Всю жизнь она экономила. Сначала на себе — ради мужа. Потом на себе — ради детей. Потом на себе — ради внуков. Муж, царствие ему небесное, любил поесть сытно: мясо, пироги, домашние пельмени. Сам палец о палец не ударял, считал, что кухня — бабье дело. Антонина после смены на заводе бежала по магазинам, тащила сумки, стояла у плиты до ночи.
Дети, Виталик и Света, росли в девяностые. Там уже не до жиру было — лишь бы одеть-обуть. Антонина помнила, как перешивала своё пальто на куртку для Светки, а сама ходила в старом пуховике, из которого лезли перья.
А теперь ей шестьдесят пять. Виталик — начальник отдела в строительной фирме. Света — бухгалтер. У обоих семьи, машины, ипотеки. А у Антонины — двухкомнатная хрущёвка, пенсия и наконец-то тишина.
Телефон в кармане старенького пальто зажужжал. Виталик.
— Алло, сынок?
— Привет, мам. Ты дома? Мы сейчас с Ирой заедем, разговор есть. Серьёзный.
— Дома, дома, только из магазина иду. А что случилось?
— Не по телефону. Через полчаса будем.
Антонина ускорила шаг. «Серьёзный разговор» с Виталиком обычно означал одно: ему что-то нужно. В прошлый раз — просьба посидеть с внуками две недели, пока они с женой летали в Турцию. «Мам, ну тебе же всё равно делать нечего, а нам отношения укреплять надо». Она посидела. Внуки, избалованные планшетами и фастфудом, разнесли ей квартиру, а невестка Ира по приезду поджала губы: «Ой, Антонина Павловна, а чего это у Сашеньки сыпь? Опять дешёвыми конфетами кормили?»
Виталик и Ира вошли в квартиру, заполнив собой всё пространство крохотной прихожей. Ира, как всегда, выглядела безупречно: шуба, укладка, запах дорогих духов, от которого у Антонины сразу зачесалось в носу. Виталик, располневший, вальяжный, плюхнулся на диван, даже не разувшись.
— Чай будете? — спросила Антонина, пряча баночку икры в холодильник. Не дай бог Ира увидит — засмеёт.
— Не надо чая, — махнул рукой сын. — Садись, мать. Дело у нас к тебе. Грандиозное.
Антонина села на краешек кресла, сложив руки на коленях. Сердце тревожно забилось.
— В общем, мам, тут такая тема, — начал Виталик, глядя куда-то в угол, где стоял старый сервант с хрусталём. — Мы решили дом строить. За городом. Коттеджный посёлок, охрана, воздух, лес. Для детей — раздолье.
— Молодцы, — кивнула Антонина. — Дело хорошее.
— Хорошее-то хорошее, но денег не хватает, — вступила Ира, нервно теребя замочек на сумке. — Цены на материалы взлетели, просто космос. А мы уже участок присмотрели, задаток нужно вносить до Нового года, иначе уйдёт.
Антонина молчала. Она уже догадывалась, к чему идёт разговор, но гнала от себя эту мысль.
— Мам, ну что ты молчишь? — Виталик наконец посмотрел на неё. — Мы тут подумали... Зачем тебе одной эта двушка? Коммуналка дорогая, ремонт старый, район так себе. А мы тебе в новом доме выделим комнату. Большую, светлую! Будешь на свежем воздухе гулять, с внуками помогать, цветочки сажать. Красота же!
— А квартиру мою... продать? — тихо спросила Антонина.
— Ну конечно! — радостно подхватил сын. — Эти деньги как раз на фундамент и стены пойдут. Мы тебя перевезём, всё организуем. Ты же всё равно на пенсии, тебе на работу ездить не надо. Какая разница, где телевизор смотреть?
Ира закивала, изображая на лице приторную улыбку:
— Антонина Павловна, вы же сами жаловались, что вам скучно одной. А так мы все вместе будем, большой дружной семьёй. Я вам даже отдельный санузел выделю. Правда, на первом этаже, но это же удобнее — по лестнице бегать не надо.
Антонина смотрела на сына. Вспомнила, как он в десятом классе требовал новые кроссовки, «как у всех», и она продала свои золотые серёжки — подарок матери. Вспомнила, как оплачивала его учёбу, работая на двух ставках. Как дала деньги на первый взнос за его квартиру, отдав всё, что копила на чёрный день.
— А если я не хочу? — голос её дрогнул, но прозвучал отчётливо.
В комнате повисла тишина. Виталик нахмурился, а Ира перестала улыбаться — лицо её стало жёстким, холодным.
— В смысле «не хочу»? — переспросил сын. — Мам, ты чего? Мы же для тебя стараемся. Ты на старости лет в комфорте поживёшь, присмотрена будешь.
— Я не хочу продавать квартиру, Виталик. Это мой дом. Я тут тридцать лет живу. Тут твой отец жил. Тут вы выросли.
— Ой, да брось ты эти сантименты! — поморщился Виталик. — «Память», «стены»... Жить надо настоящим! Мы тебе реальный вариант предлагаем, а ты нос воротишь. Или ты хочешь, чтобы мы в долги влезали, кредиты брали под высокие проценты?
— Виталик, у тебя зарплата хорошая, у Иры тоже, — сказала Антонина, стараясь говорить спокойно. — Зачем вам мои стены?
— Да при чём тут зарплата! — взвился сын. — Ты знаешь, сколько сейчас всё стоит? Мы хотим жить нормально, а не копейки считать! И вообще, ты мать или кто? Всю жизнь говорила «всё для детей», а как до дела дошло — в кусты?
Ира решила зайти с другой стороны:
— Антонина Павловна, ну подумайте о внуках. Им нужен свежий воздух. А вы в этой развалюхе сидите, дышите выхлопными газами. Эгоистично это как-то. Мы же к вам со всей душой...
«Развалюха». Её чистая, уютная квартира, где она каждую салфеточку сама крахмалила.
— Нет, — сказала Антонина. — Я не буду продавать квартиру. И к вам жить не поеду. Я хочу пожить для себя.
— Для себя? — Виталик хмыкнул, но смех вышел злым. — Мам, тебе шестьдесят пять! Для какого «себя»? Твоё «для себя» — это сериалы и поликлиника. А мы молодые, нам жить надо!
— Вот и живите, — Антонина встала. Ноги дрожали. — Сами. Без моей квартиры.
Виталик тоже вскочил, красный, злой.
— Ну, мать, я не ожидал. Правда. Думал, ты нас любишь. А ты, оказывается, просто жадная старуха. Сидишь на своих метрах, как собака на сене. Ни себе, ни людям.
— Пойдём, Виталь, — Ира презрительно фыркнула, поднимаясь. — Я же говорила, бесполезно. У пожилых людей к этому возрасту свои причуды, они только о своём добре и думают. Ничего, сами справимся. Но, Антонина Павловна, не ждите потом, что мы к вам бегать будем, когда сляжете. Стакан воды никто не подаст.
Они ушли, громко хлопнув дверью. Антонина опустилась в кресло. В квартире стало тихо, но эта тишина звенела обидой. Она сидела и смотрела на фотографию на стене — маленький Виталик на её руках, смеётся. «Жадная старуха».
Слёзы потекли сами собой. Она вспомнила, как не купила себе зимние сапоги, чтобы купить Виталику компьютер для учёбы. Как ходила в штопаных колготках. Как отказывала ухажёрам, потому что «детям нужен отец, а не чужой дядя», а дети ревновали к любому мужчине рядом. Она всю себя им отдала. Вычерпала до дна. И вот теперь, когда дно показалось, они требуют, чтобы она разбила и саму чашу.
Вечером позвонила Света.
— Мамуль, привет! Как ты? Готовишься к Новому году?
Голос у дочери был весёлый, звонкий. На заднем фоне слышались детские крики и смех.
— Привет, доченька. Да так, потихоньку. Купила вот икры баночку, шампанское.
— О, молодец! Шикуешь! — рассмеялась Света. — А мы тут с Колей ёлку наряжаем, дети игрушки бьют, кот на дождик охотится, суматоха полная! Мам, я тебе подарок отправила курьером, завтра привезут. Мультиварку новую, а то твоя совсем старая. Чтобы ты у плиты меньше стояла.
— Ой, Светочка, зачем тратилась... — Антонина шмыгнула носом.
— Мам, перестань. Ты у нас одна. Кстати, Виталик звонил?
— Звонил... Заезжал.
— И что? Опять денег просил? — голос Светы сразу стал серьёзным.
— Квартиру просил продать. На дом им не хватает.
— Вот наглец! — выдохнула Света. — Мам, ты же не согласилась?
— Нет. Отказала.
— И правильно сделала! Умница! Совсем обнаглел братец. У него внедорожник новый за пять миллионов, а у матери последнее отбирает. Мам, ты не слушай его. Живи спокойно. Ты своё отработала. Пусть сам справляется.
— Он сказал, что я эгоистка. Что я их не люблю.
— Мам, любовь не в квадратных метрах измеряется. Он просто привык, что ты всегда «да» говоришь. Разбаловала ты его, мамуль. А теперь он взрослый мужчина, пусть привыкает к слову «нет».
— Света, а ты... ты не обижаешься, что я вам не помогаю так, как раньше?
— Мам, ты что? Ты нам жизнь подарила, воспитала, образование дала. Какая ещё помощь? Теперь наша очередь. Ты давай там, не кисни. Купи себе что-нибудь красивое. Или в санаторий съезди. Я помогу, если надо.
— Не надо, доченька, у меня есть. Спасибо тебе.
После разговора с дочерью стало легче. Не все дети такие. Значит, не зря всё было. Но обида на сына всё равно сидела занозой в сердце.
Наступило 31 декабря. Антонина накрыла небольшой стол: салат с крабовыми палочками, тарталетки с икрой, запечённая курица. Включила телевизор. «Ирония судьбы», как всегда. Раньше она в это время ещё строгала оливье тазами, потому что ждала детей. Сегодня она одна. И ей было... хорошо. Спокойно.
В десять вечера в дверь позвонили.
Антонина вздрогнула. Неужели Света приехала сюрпризом? Но она не обещала.
Она подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стоял Виталик. Один. С бутылкой коньяка и каким-то пакетом.
Антонина открыла.
— Привет, мам. С наступающим.
Виталик выглядел уже слегка подвыпившим. Глаза красные, галстук сбит набок.
— Привет. Проходи.
Он прошёл на кухню, поставил бутылку на стол.
— Ира дома осталась. С детьми. А я решил... к тебе. Мириться.
— Мириться — это хорошо, — настороженно сказала Антонина.
— Мам, ну ты пойми, — начал он, наливая себе коньяк в чайную кружку, не спрашивая разрешения. — Мы же не со зла. Просто ситуация такая... Шанс упускать нельзя. Ты же всегда говорила: «Семья — это главное».
— Говорила, — кивнула Антонина.
— Ну вот. А какая это семья, если каждый сам по себе? Мам, давай так. Ты продаёшь квартиру, мы деньги вкладываем, а тебе я расписку напишу. Что обязуюсь содержать до конца жизни. Нотариально заверим! Всё по-честному.
Он снова завёл свою шарманку. Не мириться он пришёл. Дожимать.
— Виталик, — Антонина села напротив. — Скажи честно. Ты меня вообще за человека считаешь? Или я для тебя просто ресурс?
— Ну что ты начинаешь... — поморщился сын.
— Нет, ты послушай. Я тридцать лет на заводе в три смены работала. Я на моря не ездила, чтобы вас на юг возить. Я личную жизнь не устроила, когда отец умер, потому что вы ревновали. Помнишь дядю Колю? Хороший был мужчина, звал замуж. А ты истерику закатил: «Не нужен нам отчим!» И я его прогнала. Ради тебя.
— Мам, это когда было... Я ребёнком был.
— А сейчас ты кто? Взрослый мужчина? Так взрослые мужчины у матерей последнее не забирают. Взрослые мужчины сами зарабатывают.
— Я зарабатываю! — стукнул он кулаком по столу. — Просто сейчас момент такой! Кризис!
— Кризис у тебя в голове, Виталик. Совести кризис.
— Ах так... — он встал, пошатываясь. — Значит, нет?
— Нет.
— Ну и сиди тут! Пропадай в своей хрущёвке! Одна останешься — никто не узнает! Света твоя любимая тоже не наездится!
— Света мне мультиварку подарила и слова плохого не сказала. А ты пришёл мать обирать. Уходи, Виталик.
— Что? Выгоняешь? Родного сына в Новый год?
— Уходи. Иди к жене, к детям. И пока не поймёшь, что я — живой человек, а не твоя собственность, не приходи.
Виталик схватил свою бутылку, пакет с нераспакованным подарком и вылетел из квартиры.
Антонина закрыла за ним дверь на два замка. Руки тряслись, сердце билось где-то в горле. Она пошла на кухню, выпила валерьянки.
За окном ударил первый салют. Кто-то уже начал праздновать.
Она посмотрела на свой стол. Бутерброд с икрой сиротливо лежал на тарелке.
— Ну что, Тоня, — сказала она вслух. — С Новым годом. С новым счастьем.
И вдруг она поняла, что ей не страшно. И не стыдно. Она впервые в жизни защитила себя. Свои границы, своё право на покой, своё право есть икру ложкой, а не размазывать тонким слоем на десять бутербродов для гостей.
Это было больно. Но это было необходимо.
Она налила себе полный бокал шампанского. Холодные пузырьки ударили в нос.
— За меня, — чокнулась она с отражением в тёмном окне. — За мою жизнь.
Телефон снова зажужжал. Света.
— Мам, ну как ты там? Президент скоро выступать будет! Включай телевизор!
— Включаю, доча, включаю.
— Виталик не объявлялся?
— Заходил. Поздравил и ушёл.
— Ну и хорошо. Мам, мы тебя любим! Приезжай к нам на Рождество!
— Приеду, обязательно приеду.
Антонина положила трубку, улыбнулась и откусила большой кусок бутерброда с икрой. Вкусно. Безумно вкусно. И никто не смотрит в рот, не считает куски, не ждёт, что она сейчас подскочит подавать горячее.
Виталик ещё позвонит. Ира ещё будет жаловаться на неё родственникам. Возможно, они даже перестанут общаться на какое-то время. Но Антонина знала точно: она больше не жертва. Она — Антонина Павловна. Женщина, у которой есть своя квартира, своя пенсия, свои желания и своя жизнь. И она никому не позволит эту жизнь у себя забрать. Даже собственному сыну.
Куранты начали бить двенадцать. Антонина загадала желание: «Здоровья. И стойкости». И выпила шампанское до дна.
Прошло три месяца.
Март выдался слякотным, серым. Антонина возвращалась из бассейна — записалась-таки на аквааэробику, спина перестала ныть. Ира звонила пару раз, сухо, сквозь зубы поздравляла с 8 Марта. Виталик молчал.
У подъезда стояла машина сына.
Антонина напряглась. Опять скандал? Опять требования?
Из машины вышел Виталик. Выглядел он похудевшим, осунувшимся. Без привычного лоска.
— Привет, мам.
— Привет. Что, опять квартиру продавать? — она не хотела так говорить, но вырвалось само.
— Нет, — он опустил глаза. — Мам, можно зайти? Ненадолго.
Они сидели на кухне. Виталик пил чай, обхватив чашку двумя руками, как в детстве, когда приходил с мороза.
— Мы с Ирой... того. Разводимся, — глухо сказал он.
— Как? — ахнула Антонина. — Вы же дом строить собирались!
— Вот на доме и погорели. Я кредит взял, втайне от неё, под залог своей доли в бизнесе. Хотел сюрприз сделать, доказать, что могу... А бизнес просел. Партнёры обманули. Кредит платить нечем. Ира узнала, устроила скандал. Сказала, что с неудачником жить не будет. Забрала детей и уехала к своей матери.
Он замолчал. Антонина тоже молчала, глядя на седеющую макушку сына. Ей было жаль его. По-матерински, до боли жаль. Но где-то в глубине души шевельнулась мысль: «А если бы я тогда продала квартиру? Где бы я сейчас была? На улице? В приживалках у сватьи?»
— Мам, — Виталик поднял на неё глаза, полные слёз. — Прости меня. Я дурак был. Я только сейчас понял... Ты была права. Всё ради денег, ради этих понтов... А в итоге я один. И идти мне некуда. Квартиру-то мою банк, скорее всего, заберёт.
— Живи здесь, — просто сказала Антонина. — Места хватит. Диван в зале свободный.
— Мам... после того, что я тебе наговорил?
— Ты мой сын, Виталик. Какой бы ни был. Глупый — да. Но свой.
Он заплакал. Некрасиво, навзрыд, размазывая слёзы по лицу. Антонина подошла, обняла его, прижала голову к своему животу, как маленького.
— Ничего, сынок. Прорвёмся. Руки-ноги целы, голова на плечах есть. Заработаешь ещё. Главное — человеком оставаться.
Она гладила его по голове и думала о том, что её «нет» в тот новогодний вечер спасло не только её квартиру. Оно, возможно, спасло и их отношения. Потому что только потеряв всё, Виталик смог увидеть в ней не функцию, а мать.
А квартиру она всё равно на Свету перепишет. От греха подальше. Но это потом. А сейчас надо сына кормить. Борщ вчерашний есть, котлеты. Справимся.
Весна вступала в свои права. Снег таял, обнажая землю, на которой скоро пробьётся новая трава. Жизнь продолжалась. Сложная, несправедливая, но такая, какая есть.
И Антонина Павловна, глядя в окно на весеннее солнце, впервые за много лет чувствовала себя не обслугой чужой жизни, а хозяйкой своей собственной.
Это чувство стоило дороже всех коттеджей мира.