Развязка наступила через три дня. Морозов увидел новость случайно — короткая заметка в местной газете. Он читал строки медленно, буквы расплывались перед глазами. Все закончилось. Та женщина, Марина Короткова... Теперь все знали правду. Это была не врачебная ошибка. Это была семейная драма, обернувшаяся трагедией.
Зотов позвонил вечером.
— Алексей Николаевич, нам нужно встретиться. Формальности. Завтра, в десять утра. Прокуратура.
— Я уже всё рассказал.
— Нужно повторить. Для документов. Приходите.
Морозов пришёл. Дал показания — снова, по пунктам: вызов, осмотр, рекомендация, отказ, подпись. Всё то же самое, что говорил неделю назад. Только теперь его слушали иначе. Тот тяжелый взгляд, которым сверлили его неделю назад, исчез. Зотов больше не искал врага.
После встречи Зотов задержал его у выхода.
— Хочу сказать одно. Я был неправ. Я видел виновного там, где его не было. Извините.
Морозов посмотрел на него долго.
— Вы делали свою работу.
— Плохо делал. Зациклился на очевидном, не увидел скрытого. Это ошибка.
— Ошибки бывают у всех.
Зотов кивнул, пожал руку, ушёл.
Морозов вышел на улицу. Позвонил Вере Сергеевне.
— Что с административным делом? По проникновению?
— Закрыто. Прокуратура сочла, что вы действовали в условиях крайней необходимости. Формально нарушили закон, но фактически помогли раскрыть правду. Штраф не назначен.
— То есть я чист?
— Полностью. Можете возвращаться к работе.
Морозов повесил трубку. Стоял на крыльце прокуратуры, смотрел на город. Чист. Оправдан. Свободен.
Но возвращаться не хотелось.
Он позвонил Сергею Петровичу.
— Морозов, — голос заведующего был тёплым, почти радостным. — Слышал новости. Поздравляю. Когда выходишь?
— Не знаю. Может, не выйду.
Пауза.
— Лёша, я понимаю. Тебе тяжело. Но ты нужен. Людям нужен. Подумай.
— Думаю.
Он приехал на станцию вечером. Не в смену — просто так. Зашёл в бокс. Оля сидела за столом, заполняла карты. Увидела его — улыбнулась.
— Привет, доктор.
— Привет.
— Как ты?
— Нормально.
— Врёшь.
Морозов сел напротив. Оля отложила ручку.
— Лёх, я знаю, что ты чувствуешь. Ты думаешь, что всё это зря. Что тебя сломали. Что доверия больше нет.
— Примерно так.
— И ты думаешь, что если вернёшься — будешь бояться каждого вызова. Каждого пациента. Каждой подписи.
Морозов кивнул.
— Тогда не возвращайся, — сказала Оля тихо. — Серьёзно. Если ты не можешь работать без страха — не работай. Это опасно. Для тебя и для пациентов.
— Я знаю.
— Но если ты сможешь отпустить это. Если поймёшь, что ты не виноват. Что ты сделал всё правильно. Что произошел сбой, но ты — нет. Тогда возвращайся. Потому что ты нужен.
Морозов молчал.
— Подумай, — сказала Оля. — Не спеши.
Он вышел из станции, сел в машину. Поехал домой. По дороге свернул — к дому на Чкалова. Остановился у подъезда. Смотрел на окна третьего этажа.
Квартира восемь.
Там всё началось.
Он вышел из машины, вошёл в подъезд. Поднялся на третий этаж. Встал у двери. Квартира была опечатана — расследование ещё шло.
Морозов прислонился к стене. Закрыл глаза.
Вспомнил ту ночь. Виктора Степановича на диване. Его раздражённый голос: "Зачем вызвали?" Оля, накладывающую электроды. ЭКГ с пограничными показателями. Его собственный голос: "Я настоятельно рекомендую госпитализацию". Отказ. Подпись. Уход.
Всё правильно. Всё по инструкции.
Но человек умер.
И это больше не отпускало.
Морозов открыл глаза. Достал телефон. Набрал номер Ирины.
— Алло? — голос удивлённый.
— Привет. Это я.
— Лёша? Ты... я слышала. Тебя оправдали.
— Да.
— Я рада. Правда. — Пауза. — Даша хочет тебя видеть.
— Я тоже хочу её видеть.
— Приезжай. Завтра. В субботу. Она будет дома.
— Хорошо. Спасибо.
— Лёш... прости. За то, что не поверила.
— Всё нормально.
— Нет. Не нормально. Я должна была знать, что ты не мог. Ты врач. Ты спасаешь людей.
Морозов закрыл глаза.
— Иногда не получается спасти.
— Знаю. Но ты пытаешься. Всегда пытаешься. И это главное.
Они попрощались. Морозов спустился вниз, сел в машину. Поехал домой.
Дома он долго не мог заснуть. Лежал в темноте, смотрел в потолок. Думал о Короткове. О Марине. О Чернове. О том, что чуть не сломало его.
Думал о пациентах. О старике, который умер в машине. О ребёнке с температурой. О женщине с гипертоническим кризом.
О всех, кому он помогал. И о тех, кого не смог спасти.
И понял:
Он больше не может быть прежним врачом. Тем, кто слепо верил в инструкции. Кто действовал строго по бумагам, не задумываясь.
Теперь он знал: одних инструкций недостаточно. Бумаги не защищают от боли.
Спасает только человек. С его совестью, страхом, сомнениями.
И если он вернётся — то вернётся другим.
Сломанным.
Но живым.
Спасибо, что читаете мои рассказы.
Подпишитесь, чтобы не потерять.