— Он всё ещё ждёт его? — пожилая женщина теребила край кружевной салфетки, глядя на закрытую дверь спальни.
— Ждёт. Часами смотрит на дверь. Думает, что у того просто много работы, — Марина жёстко усмехнулась, помешивая чай, который давно остыл. — Но он не придёт. У него дела поважнее. Чем быстрее он поймёт, что остался один, тем быстрее мы закроем этот гештальт. Бумаги готовы?
— Готовы. Но это жестоко, девочка моя.
— Жестоко — это оставлять старика гнить в одиночестве ради квадратных метров. А это — справедливость.
Часть I. Ледниковый период в типовой трёшке
Воздух в квартире был спёртым, пропитанным невысказанными претензиями и запахом мужского парфюма, который теперь казался Марине ароматом предательства. За окном выл декабрьский ветер, швыряя горсти колючего снега в стеклопакеты, но настоящий холод был здесь, внутри, между стеллажами с книгами по демографии и огромным плазменным телевизором, транслирующим футбольный матч.
Марина, высокий профессионал в области анализа народонаселения, привыкла работать с большими цифрами. Она знала, что за сухой статистикой рождаемости и смертности всегда стоят конкретные человеческие трагедии. Но она никогда не думала, что сама станет единицей в графе «разводы по причине непримиримых разногласий».
Степан сидел в кресле, вальяжно закинув ногу на ногу. Его мощная фигура, привыкшая к просторным спортивным объектам, казалось, занимала слишком много места в их общей гостиной. Он не смотрел на жену. Его взгляд был прикован к зелёному полю на экране, где двадцать два миллионера гоняли мяч.
— Ты не слышишь меня? — тихо, но с угрожающей вибрацией в голосе произнесла Марина. — Я сказала, что ухожу.
Степан лениво нажал кнопку «Mute» на пульте. Тишина обрушилась на комнату.
— Марин, не начинай, а? — он поморщился. — Какой развод? Какой уход? У нас стабильный брак. Квартира твоя, ремонт мой. Живём не хуже других. Ну, остыли чувства, так это у всех бывает. Статистика, сама же любишь цифры.
— Дело не в чувствах, Стёпа. Дело в том, что мы стали чужими. Я хочу ребёнка, ты хочешь новую машину. Я хочу уюта, ты — вечного праздника. Мы — как две параллельные прямые, которые по ошибке пересеклись.
Степан хмыкнул, встал и подошёл к окну, почесывая щетину.
— Детей нет — это да. Но сейчас не время. Ты же знаешь, у отца инсульт. Второй. Врачи говорят, прогнозы так себе.
— Я знаю, — кивнула Марина. — И мне жаль Геннадия Петровича. Искренне жаль.
— Вот! — Степан развернулся, и в его глазах блеснул недобрый огонёк. — Жаль. А раз жаль, то давай без глупостей. Ты же знаешь, сиделки нынче стоят как крыло от «Боинга». А я сейчас на объекте зашиваюсь, сдача стадиона к весне, комиссия за комиссией. У меня времени нет памперсы менять.
Марина кажется, начала понимать, к чему он клонит. Её пальцы, сжимавшие ручку чемодана, побелели. Гнев, холодный и расчётливый, начал подниматься со дна души, вытесняя остатки привязанности. Она вдруг увидела мужа не как близкого человека, а как объект исследования — примитивного, эгоистичного потребителя.
— И что ты предлагаешь? — её голос стал обманчиво мягким.
— Я не предлагаю, я говорю, как будет, — Степан подошёл ближе, нависая над ней. — Ты не подашь на развод сейчас. Это будет выглядеть подло — бросить мужа в такой тяжёлый момент. Ты переедешь к отцу. Поживёшь там, поухаживаешь. Ты баба дотошная, ответственная, уколы делать умеешь. А как всё... закончится... ну, ты понимаешь, — он неопределённо махнул рукой в сторону кладбища, — тогда и разведёмся. Квартира отца всё равно мне останется, продадим, деньги поделим как компенсацию тебе за труды.
Наглость. Беспредельная, незамутнённая наглость. Он не просил помощи, он назначал её на должность бесплатной прислуги, чтобы сберечь свои ресурсы для гулянок.
— Значит, моё место у кровати твоего отца? Ждать пока он не умрёт? Я верно поняла? — поинтересовалась Марина, толкая чемодан к выходу.
— Ну зачем так грубо? — скривился Степан. — Просто семейный долг. Ты же семья пока ещё. Или хочешь, чтобы я всем рассказал, какая ты стерва, бросила умирающего старика?
Это был шантаж. Примитивный, грязный шантаж общественным мнением. Степан знал, что для Марины, работающей в госструктуре, репутация важна. Но он не учёл одного: в гневе Марина не теряла голову, она начинала мыслить стратегически, как полководец перед решающей битвой.
— Хорошо, Степан, — сказала она, глядя ему прямо в переносицу. — Я тебя услышала. Вопросом твоего отца я займусь. Лично.
Степан самодовольно ухмыльнулся, решив, что победил, задавил авторитетом.
— Вот и умница. Ключи от его квартиры на тумбочке. И давай без драм.
Марина взяла ключи. В её сумочке они звякнули, как монеты предателя. Она вышла из квартиры, не хлопнув дверью. Тихо. Потому что месть, как и демографический кризис, подкрадывается незаметно.
Часть II. Сталинская высотка на набережной
Снег скрипел под колёсами такси, когда Марина подъехала к величественному зданию, напоминавшему крепость. Здесь жила Нина Петровна, родная сестра свекра. Женщина с характером из стали и манерами из прошлого века.
Отношения между братом и сестрой были прохладными много лет. Какая-то старая ссора из-за родительской дачи, глупые обиды. Но Марина знала: Нина Петровна — человек чести и старой закалки. А ещё она на дух не переносила своего племянника Степана, называя его «пустоцветом» и «трутнем».
Дверь открыла сама хозяйка. Сухопарая, прямая как жердь, с укладкой седых волос.
— Марина? — удивлённо приподняла бровь Нина Петровна. — В такой час? И с чемоданом? Неужели Стёпка выгнал?
— Я сама ушла, Нина Петровна. Но пришла я не жаловаться. Я пришла заключить сделку.
Они сидели на кухне, пили крепкий чай из фарфоровых чашек. Марина без эмоций, сухо и по фактам изложила ситуацию. Рассказала о болезни Геннадия Петровича, о требовании Степана, о том, что сын фактически отказался от ухода за отцом, скинув это на «пока ещё жену» под угрозой скандала.
Лицо Нины Петровны каменело с каждым словом. Когда Марина закончила, тётка встала и прошлась по кухне.
— Мерзавец, — констатировала она. — В отца пошёл, в Генку, только тот просто слабый был, а этот — подлый. Гена, значит, плох совсем?
— Врачи говорят, месяц-два. Он в сознании, но вставать не может. Ему нужен уход 24/7. Степан нанял бы сиделку, если бы хотел тратить деньги. Но он хочет сэкономить и заодно меня унизить.
— И что ты предлагаешь? — Нина Петровна посмотрела на невестку.
— Я не вернусь к Степану. И я не буду сидеть с Геннадием Петровичем сама — у меня работа, и я не позволю Степану вытирать об меня ноги. Но я не могу бросить человека умирать в грязи. Нина Петровна, вы — единственная родная кровь. Я оплачу все расходы: лекарства, продукты, лучшую еду. Я найму помощницу для тяжёлой работы. Но там должны быть вы. Как хозяйка положения.
— Зачем это мне? — прищурилась старуха. — Брат обо мне десять лет не вспоминал.
— Затем, чтобы наказать порок, — Марина подалась вперёд, и в её глазах блеснул холодный огонь расчёта. — Степан уверен, что квартира отца достанется ему по наследству. Он уже мысленно потратил эти деньги. Он считает, что все вокруг — его обслуга. Я предлагаю вам оформить всё по закону. Если Геннадий Петрович поймёт, что сын его бросил, а сестра пришла на помощь...
Нина Петровна медленно улыбнулась. Это была улыбка хищницы, увидевшей справедливую добычу.
— Ты предлагаешь лишить Степку наследства?
— Я предлагаю восстановить справедливость. Ухаживает тот, кто любит. А владеет тот, кто ухаживал. Это честно. Степан хочет, чтобы я «решала проблему»? Я её решу.
Часть III. Квартира с окнами во двор
Запах болезни ни с чем не перепутать. Это смесь валерьянки, несвежего белья и безысходности. Квартира Геннадия Петровича, некогда уютная берлога старого инженера, теперь напоминала склеп.
Степан здесь не появлялся уже две недели. Он звонил Марине, спрашивал: «Ну как там батя?», получал сухие ответы в мессенджере и был доволен. Он был уверен, что Марина, послушная и запуганная общественным мнением, моет полы и кормит его отца с ложечки.
Но у кровати больного сидела не Марина.
Геннадий Петрович, исхудавший, с запавшими глазами, с трудом повернул голову, когда в комнату вошла властная фигура.
— Нинка? — прошелестел он. — Ты?
— Я, Гена, я. Кто ж ещё? — Нина Петровна поправила одеяло, движения её были строгими, но заботливыми. — Пей давай, бульон свежий.
— А Стёпка где? Машину обещал починить... Приехать...
— Занят твой Стёпа. Стадионы строит. Некогда ему, Гена. К тебе вот невестку хотел прислать, как прислугу, да та, слава богу, умнее оказалась. Ко мне пришла.
Старик закрыл глаза. По щеке, поросшей седой щетиной, скатилась слеза. Предательство сына ранило больнее, чем тромб в сосуде. Он ждал. День за днём он прислушивался к шагам на лестнице, надеясь услышать тяжёлую поступь Степана. Но приходила только сестра и приходящая медсестра, которую оплачивала Марина.
— Почему он так? — спросил Геннадий Петрович через несколько дней. Речь его была затруднена, но рассудок оставался ясным. Просветление перед концом.
— Потому что ты его таким вырастил, Гена. Всё ему, всё для него. Вот он и привык, что мир вокруг него крутится. А теперь ты для него обуза. Он ждёт, пока ты освободишь квартиру.
Жестокие слова правды упали в тишину.
— Марина звонила, — продолжила Нина Петровна. — Передавала привет. Она хорошая баба, Гена. Жаль, что Стёпка дурак. Она сейчас свою жизнь строит, а он даже не знает.
— Я не хочу ему ничего оставлять... — вдруг твёрдо, насколько позволяли силы, сказал старик.
— А кому? В гроб с собой не заберёшь.
— Тебе. Ты здесь. Ты простила. А он... пусть зарабатывает.
Через три дня в квартире появился нотариус. Процедура была абсолютно законной. Геннадий Петрович был слаб телом, но абсолютно адекватен ментально. Он подписывал дарственную не дрожащей рукой жертвы, а твёрдой — судьи, выносящего приговор. Это была его последняя воля и последний урок сыну.
Марина в это время ни разу не переступила порог этой квартиры, чтобы не давить, чтобы всё было честно. Она лишь координировала процесс, оплачивала счета и держала связь с Ниной. Её гнев трансформировался в идеальный механизм наказания.
Часть IV. Офис строительной компании
Степан чувствовал себя королём мира. Объект сдавался, премия маячила на горизонте, а надоедливая жена перестала выносить мозг и, судя по всему, смирно ухаживала за отцом. Он даже похвастался коллегам в курилке: «Бабу надо уметь поставить на место. Моя вон шелковая стала, семейные ценности блюдёт».
Он сидел в своём кабинете с видом на заснеженный котлован, крутил в руках новый айфон и переписывался с молоденькой бухгалтершей из смежного отдела. Жизнь налаживалась. Квартира отца — это миллионов двенадцать, не меньше. Район хороший. Сделает косметику, продаст, купит себе крузак и, может быть, студию где-нибудь в новостройке под сдачу. А с Мариной... ну, разведётся потом. Или не разведётся, удобно же.
Телефон зазвонил. На экране высветилось имя тетки: «Ведьма Нина». Степан поморщился, но ответил.
— Слушаю.
— Отмучился отец, — голос тётки был сухим, без слез. — Час назад.
Степан на секунду замер. Где-то внутри кольнуло — всё-таки отец. Но тут же в голове щёлкнул калькулятор. Всё, финиш. Теперь оформление бумаг, похороны (надо сэкономить, но чтоб прилично) и... свобода.
— Понял, — сказал он, стараясь придать голосу скорбные нотки. — Царствие небесное. Я сейчас... э-э-э... приеду. Марина там?
— Марины здесь нет. И не было. Приезжай, племянник. Разговор есть.
Степан удивился. Как не было? А кто же горшки выносил? Неужели сама тётка? Ну, тем лучше. Старая закалка, долг перед братом и всё такое. Сэкономил ещё больше.
Он занимался похоронами три дня. Изображал скорбь перед редкими родственниками, принимал соболезнования. Он заметил, что Марина не пришла на кладбище. «Совсем охамела», — подумал он. — «Ничего, я ей устрою весёлую жизнь при разводе. Копейки не получит».
После поминок, которые прошли в дешёвом кафе (Степан настоял, что «отец скромность любил»), он подошёл к Нине Петровне.
— Тёть Нин, ключи от квартиры у вас? Давайте их сюда. Мне там прибраться надо, вещей много старых.
Нина Петровна внимательно посмотрела на него. В её взгляде было столько презрения, что Степану стало неуютно.
— Ключи у меня, Степан. И останутся у меня.
— В смысле? — он криво усмехнулся. — Вам что, на память брелок нужен?
— В прямом. Квартира теперь моя. Гена подарил мне её неделю назад. Документы у нотариуса, оригинал у меня.
Мир Степана качнулся.
— Вы что, спятили, старая? Какая дарственная? Он овощем был! Я в суд подам! Вы его заставили!
— Подавай, — спокойно кивнула тётка. — Справки о дееспособности есть. Видеофиксация нотариуса есть. Свидетели есть. А вот тебя там не было. Ни разу за месяц. Судья тебя послушает и посмеётся. Ты бросил отца, Степан. А я подняла. Так что прощай. И на порог не смей являться, полицию вызову.
Степан стоял посреди заснеженной улицы. Снежинки падали на его дорогое пальто. «Жадность», — пронеслось в голове. — «Они все сговорились. Марина... Это она! Это её рук дело!»
Ярость затопила его. Он всё потерял. Двенадцать миллионов испарились.
Часть V. Загородный клуб «Зимняя сказка»
Канун Нового года. Воздух звенел от мороза и предвкушения чуда. В загородном комплексе, где Марина сняла небольшой коттедж, горели огни. Она решительно сменила обстановку, отказавшись встречать праздник в той квартире, где всё напоминало о неудачном браке.
Степан нашёл её. Он был взбешён, пьян и отчаян. Он потерял наследство, на работе начались проблемы из-за сорванных сроков (он слишком увлёкся похоронными интригами), и теперь он жаждал сатисфакции. Он хотел обвинить Марину в мошенничестве, наорать, может быть, даже ударить. Он чувствовал себя жертвой мирового заговора.
Он ворвался в холл, где играла музыка, оттолкнув администратора.
— Марина! Где ты, тварь?!
Он увидел её возле камина. Она была прекрасна. В длинном вязаном платье, с распущенными волосами, она выглядела умиротворённой и... какой-то другой. Светящейся.
— Зачем ты пришёл, Степан? — спокойно спросила она, не вставая с кресла.
— Ты! Ты всё подстроила! Ты сговорилась с этой ведьмой! Вы обокрали меня! — орал он, брызгая слюной. Люди за соседними столиками начали оборачиваться. — Я твой муж! Я имею право...
— Ты ничего не имеешь, Степан. Ни прав, ни совести, ни квартиры, — она отпила гранатовый сок из бокала. — Ты хотел, чтобы я решила проблему с твоим отцом? Я решила. Он умер в заботе и покое, зная, что рядом родной человек. А ты получил то, что заслужил — пустоту.
— Я тебя уничтожу! Я отсужу у тебя нашу квартиру! Я...
— Квартира куплена до брака, Степан. Читай законы. Чемодан с твоими вещами тётя Нина любезно передала в камеру хранения на вокзале. Номерок я тебе скинула смской.
Степан задохнулся от бессильной злобы. Он смотрел на неё и вдруг заметил то, чего не видел в полумраке. Её руки лежали на животе. Жест, характерный для всех беременных женщин. Платье мягко облегало округлившийся животик, который уже нельзя было скрыть, если присмотреться. Четвёртый или пятый месяц.
Его глаза округлились.
— Ты... ты беременна? — голос его дрогнул, переходя с крика на шёпот. — Но у нас же не получалось. Врачи говорили...
Надежда, глупая и спасительная, вспыхнула в его мозгу. Ребёнок! Его ребёнок! Если это его наследник, то он сможет всё вернуть. Манипулировать ребёнком, давить на жалость, вернуться в семью...
— Это же мой? — он сделал шаг вперёд, протягивая руку. — Марин, ну что же ты молчала? Это же всё меняет! Мы же... малыш... Я дурак был, прости, нервы. Но теперь...
Марина смотрела на него с брезгливостью ученого, рассматривающего под микроскопом бактерию.
— Нет, Степан. Это не твой ребёнок.
— Как не мой? — он опешил. — Мы же спали ещё три месяца назад... Кто он? Кто этот урод? Твой начальник? Или ты нагуляла, пока я работал?!
Марина встала, и её величественная поза заставила его отшатнуться.
— Это неважно, Степан. Важно то, что я демограф. Я анализирую генофонд. И я поняла, что размножать таких, как ты — преступление перед эволюцией. Жадность, трусость и эгоизм — плохие наследственные черты.
— Но кто?!
— Медицина творит чудеса. Анонимный донор. Умный, здоровый, благородный. Полная противоположность тебе. Я сделала ЭКО сразу после того, как поняла, что наш брак — труп. Ещё до болезни твоего отца.
Удар был такой силы, что Степан покачнулся. Она не изменила ему с мужчиной. Она заменила его пробиркой. Она вычеркнула его из биологической цепочки, сочтя его материал «бракованным».
— С Новым годом, Степан, — сказала Марина, глядя на часы, стрелки которых смыкались на двенадцати. — Уходи. Тебе здесь не рады. И в моей жизни тоже.
За окном грохнул салют, расцвечивая небо разноцветными огнями. Степан стоял, раздавленный, униженный, лишённый прошлого (отцовской квартиры) и будущего (своего продолжения). Он осознал ужас ситуации: она не просто ушла, она просчитала его крах на много ходов вперёд.
Он попятился к выходу, натыкаясь на официантов с шампанским. Праздник был везде, но не для него. Для него наступила вечная, холодная зима. Он толкнул дверь и вышел в темноту, где выл ветер, и не было ни дома, ни семьи, ни денег. Только номерок от ячейки на вокзале.
Автор: Вика Трель ©
Рекомендуем Канал «Семейный омут | Истории, о которых молчат»