— Скажешь ещё раз, что он тебе отец — можешь дверь больше в эту квартиру не открывать! — жёстко сказала Татьяна Ивановна, вытирая тарелки.
Наташа замерла посреди кухни с кружкой чая.
— Мам, ну ты серьёзно? — тихо спросила она. — Ему шестьдесят пять, он мне звонил, хотел увидеться. Ты же сама говорила — «отцов не выбирают».
— Я говорила про людей, а не про этого... — Татьяна махнула рукой. — Он нас бросил. Забыла? Я в девяностые по магазинам без денег ходила, а он с этой своей Галкой по Турциям разъезжал.
— Мам, — Наташа устало потерла лоб. — Ты двадцать лет одно и то же рассказываешь.
— Потому что это правда, — упрямо ответила мать. — И пока ты живёшь в моей квартире, под моей крышей — никаких встреч с ним. Не нравится? Иди, живи с «папочкой».
* * * * *
Наташе было тридцать восемь.
Жила она с матерью в двушке в «Черёмушках», работала бухгалтером в ЖЭКе, муж давно ушёл, детей не было. «С мамой спокойнее», — говорила сама себе. Но в такие моменты ей хотелось взять чемодан и уехать хоть на край света.
Она молча допила чай и ушла в свою комнату. Телефон мигал пропущенным: «Виктор Петрович».«Папа, не папа… — подумала она. — Человек, который когда‑то был отцом. И до сих пор им для меня остаётся. Хочет увидеть внука… которого у меня нет. Красота».
Родной отец Наташи умер от инфаркта, когда ей было двенадцать. Татьяна Ивановна рыдала месяцами, потом работала на трёх ставках — школа, продлёнка, репетиторство. Наташка росла тихой отличницей.
Когда ей было семнадцать, в их доме появился Виктор Петрович. Он — учитель труда. Весёлый, вечно с отверткой, с усами, шутил, таскал детям жвачки по рублю. Мама долго делала вид, что он «просто коллега». Через год они расписались.
— Папа, а можно я… — как-то ляпнула Наташка в коридоре, — ой, Виктор Петрович…
Он тогда улыбнулся:
— Зови, как хочешь. Я не против.
Татьяна сначала пожала плечами: «Ну, если она так решила...». Но потом передумала.
— У тебя один отец был, — жёстко сказала она на кухне, когда Наташа в третий раз за неделю назвала отчима «папой». — Виктор — муж. Муж, ты поняла? И не путай.
Наташе было больно. Виктор это услышал, отступил: сам стал говорить о себе в третьем лице: «Виктор отвезёт», «Виктор купит». В семью он так до конца и не вошёл.
Когда Наташа вышла замуж и уехала в Подольск, Виктор помогал с ремонтом, возился с проводкой, таскал мешки с цементом. Татьяна всё равно в каждом его движении видела предательство.
— Не наливай ему суп до краёв, — шептала Наташе. — Он сытый, небось, от своей Галечки пришел.
Никакой Галечки тогда ещё не было. Она появилась позже.
Девяностые были тяжёлыми для всех. Школу сокращали, ставки уменьшали. Виктор Петрович подрабатывал, где мог: собирал мебель, ставил замки, возил товары на грузовичке. И однажды просто не вернулся ночевать.
— Может, задержался? — осторожно сказала Наташа, приехав к матери.
— Ага. Заблудился он, — зло фыркнула та.
Через три дня он позвонил.
— Таня, — усталый голос в трубке. — Я… жить ухожу. У меня… другая женщина. Прости. Я устал от вечных проверок и подозрений. Я ничего с квартиры не прошу. Всё тебе оставляю. Просто… не могу больше.
Татьяна бросила трубку. Вечером собрала его вещи в два пакета и выставила на лестничную клетку. Наташа слышала, как он тихо стучал, просил хотя бы поговорить. Мать включила телевизор громче.
С тех пор Виктор «умер». По версии Татьяны.
— У меня нет мужа, — говорила она. — Был — да сплыл. Предатель.
Наташа слушала и молчала. Внутри неё жили другие воспоминания: Виктор, который учил её держать молоток, который однажды ночевал в коридоре, потому что Татьяна не пускала его в комнату «за опоздание на десять минут», Виктор, который после развода всё равно каждый год писал СМС: «С днём рождения»...
Теперь ему было шестьдесят пять. У Виктора диагностировали онкологию — Наташа об этом узнала случайно: встретила в поликлинике бывшую коллегу матери.
— А, это про Виктора‑то? — всплеснула руками та. — Лежит в онкоцентре на Каширке. Один, бедолага. С женой разругались, она к дочке уехала в Тулу, там внуков нянчить. Он-то там никому не нужен.
Наташа тогда набрала номер, который хранила в старой записной книжке. Ответил слабый голос.
— Наташа? — удивился Виктор. — Дочка?
Он всё равно назвал её «дочка». У неё в горле защемило.
— Я рядом с вашей больницей работаю, — быстро сказала она, словно оправдываясь. — Могу зайти… если надо чего.
— Заходи, — тихо ответил он. — Я рад буду. Очень.
Это был их первый разговор за двадцать лет.
* * * * *
Первый раз она пришла к нему под предлогом «передачка от коллег». В сумке — мандарины, домашние котлеты, пару носков.
Он похудел, ус засерел, глаза — те же. Радостно засияли.
— Ох, Наташка… — протянул он. — Как время летит. Ты всё такая же.
— Это вы всё такой же, Виктор Петрович, — попыталась пошутить она.
— «Папа» можешь сказать один раз, мне хватит, — вдруг выдохнул он. — А я тут что-то приуныл и вот теперь валяюсь, как кабак на грядке.
Они смеялись, потом плакали.
Виктор рассказывал, как жил с Галиной, как возился с её внуками.
— Мальчишка один, Лёшка, — сказал. — Прилип ко мне, как репей. Я его в сад, в школу… Для него я — дед. А для тебя я… никто. И вроде как есть где‑то дочка родная почти. А вроде и нету...
Наташа слушала и понимала: обида матери жила в ней как встроенный блок. Каждый раз, когда ей хотелось протянуть руку к Виктору, в голове звучало: «он нас бросил, он нас предал».
— Маме же тяжело было, — неуверенно сказала она. — 90-е, всё это…
— Тяжело, — кивнул он. — И мне тяжело было. Я ж не на курорт ушёл. Я просто хотел, чтобы меня дома не встречали, как зэка с пересчётом косяков. А она иначе не умела. Я тоже не умел по‑другому. Вот и разошлись. Виноваты оба. Только вы с Юркой крайние оказались.
Он не оправдывался.
После того дня она стала заходить к нему раз в неделю. Приносила суп в термосе, сок, свежие газеты. Виктор рассказывал анекдоты, вспоминал школу. Однажды, утирая рот салфеткой, сказал:
— Слушай, Наташ, а давай я тебе квартиру свою завещаю? — как будто между делом.
— В смысле? — она едва не уронила стакан.
— В прямом. Галке я при жизни трёшку купил, там она с дочкой. Эта двушка — моя, в старом фонде. Кому она? Никому. А ты… ты же моя почти дочь. Тебе с мамой тесно, мужика у тебя, я так понял, нет. Пусть хоть что‑то от меня хорошее останется.
У Наташи внутри всё сжалось. С одной стороны — разум: жильё, Москва, своя площадь. С другой — голос матери: «Он нам ничего не должен, и ты от него ничего не бери!».
— Не надо, — выдохнула она. — Мама… не поймёт.
— Маме ты можешь не говорить, — спокойно ответил он. — Ты - взрослый человек или всё ещё мамин ребёнок?
Она нахмурилась:
— Я не хочу, чтобы вы думали, что я из‑за квартиры к вам хожу.
— Думаю, — усмехнулся он. — Я не дурак. Но это не отменяет того, что ты всё равно ходишь. А квартира… это я тебе за твоё «папа», которого так и не услышал, тебе должен. Возьми и не мучайся.
Когда она пришла домой, Татьяна уже кипела как чайник. Соседка шепнула, что Наташу видели «на Каширке, в онкоцентре».
— Ты к нему ходила? — в лоб спросила мать. — К этому…
— Да, ходила, — честно ответила Наташа. — Он болен. Один. Я отнесла ему поесть.
— А я что, не больная? — взвизгнула Татьяна. — У меня давление, ноги… Мне тяжело по лестнице, между прочим! Ты ко мне с едой не бегаешь.
— Мам, я каждый день тебе готовлю, — устало сказала Наташа. — Что ты сейчас…
— Не разводи со мной эти сопли! — перебила та.
— Ты всё туда же… «Папочка, папочка». Ты забыла, как мы с тобой макароны без масла ели? Как он нам из Турции даже открытку не прислал?!
— Он сказал, что ты трубку бросала, — вырвалось у Наташи. — И вещи ему на лестницу выкинула.
— И правильно сделала! — зло ответила мать. — Выбирай. Или он, или я! Я не собираюсь жить с человеком, который по больницам бегает и моему врагу помогает.
Наташа долго молчала.
— Ты хочешь, чтобы я бросила больного старика, который, может быть, через полгода умрёт, — медленно произнесла она. — Просто потому, что ты так решила двадцать лет назад?
— Я хочу, чтобы ты была мне дочерью, — прошипела мать. — А не его!
— Я тебе и так дочь, — сказала Наташа. — Но я не вещь. И не обязана ненавидеть тех, кого ненавидишь ты.
Это был их первый настоящий большая ссора, ультиматумы, хлопанье дверей.
Они несколько дней не разговаривали. Жили как соседи: «суп на плите», «чайник выключи». Ни слова о Викторе. Наташа всё равно ездила в больницу.
Однажды Виктор, глядя в окно, сказал:
— Я тут завещание оформил. На тебя. Не обижайся, но Галке я сказал. Она обиделась, конечно, но у неё и так всё есть. Я, может, много чего не сделал как отец, но хоть так свою вину заглажу.
— А если я не хочу? — тихо спросила Наташа.— Это ты сейчас так говоришь, — отмахнулся он. — Когда мне сорок девять было, я тоже говорил: «не хочу быть старым». А потом — бах, и пенсия.
Он подмигнул, но в глазах было видно — устал человек от борьбы с недугом.
* * * * *
Через месяц Виктора не стало.
Похороны были скромные. Пришла Галина с дочерью, пара бывших коллег по школе, Наташа. Татьяна, естественно, не появилась.
— Он вас всегда вспоминал, — сказала Галина Наташе у могилы. — И сына вашего. Говорил: «мой мальчишка». Жалел, что так получилось увидеться. Но он упёртый был. Как и ваша мама.
— У меня нет детей, — машинально ответила Наташа. — И сына тоже.
— Значит, я что‑то напутала, — вздохнула Галина. — Ну, значит, вы были у него единственная настоящая дочь… почти.
Она смутилась.
Через неделю Наташе позвонили из нотариальной конторы.
— Приходите, — сухо сказал голос. — Вас касается завещание.
Квартира Виктора оказалась небольшая, убитая двушка у метро «Текстильщики»: старый диван, ковры, шифоньер с советскими костюмами. Нотариус зачитала бумагу: всё движимое‑недвижимое имущество — Наталье Викторовне Климовой.
Наташа вышла на лестничную клетку и села на подоконник.
«Вот и всё, — подумала. — Теперь мама точно скажет, что я за квадратные метры продалась».
Она не спешила рассказывать. Несколько недель моталась между двумя квартирами: у Виктора убирала, выбрасывала хлам, делала опись. Вечерами возвращалась к матери — готовила, мыла посуду.
Татьяна чувствовала: что‑то не так. И становилась всё жёстче.
— Ты часто пропадаешь, — поджала губы как‑то вечером. — У него убираешь? Мог бы твой «папочка» за всё хорошее деньги оставить. А то доброту твою использовал.
— Оставил, — не выдержала Наташа. — Квартиру.
Тишина повисла такая, что было слышно, как за стенкой сосед чихнул.
— Чего? — медленно переспросила мать.
— Квартиру он мне завещал, — повторила она. — на «Текстильщиков».
— То есть ты… — голос сорвался. — Ты ходила к нему, помогала, потому что знала что тебе наследство светит?
— Нет, — резко ответила Наташа. — Я узнала позже. И, кстати, он это сделал не за борщ. А потому что ты ему всю жизнь не давала быть мне отцом.
— А я должна была ему красную дорожку стелить?! — повышая голос, закричала Татьяна. — После того, как он ушёл к другой?! Ты бы сейчас в общаге жила, если бы не я! Я тебя на руках носила, а ты… за какую‑то конуру меня продала!
— Это не конура, — устало сказала Наташа. — Это шанс жить отдельно от твоих бесконечных «он нас бросил и какие все вокруг козлы».
— Так и живи! — выкрикнула мать. — Ступай в свою «родную» квартирку! Ко мне — ни ногой. Предательница! Таких детей мне не надо!
Она поставила кружку в раковину, пошла в комнату и стала собирать вещи.
Через месяц она жила в Викторовой квартире. Стены перекрасила в светлое, ковёр выбросила, старый сервант оставила — жалко было. На счет матери переводила небольшую сумму каждый месяц — чтобы та не говорила, что дочь про неё «забыла».
Татьяна деньги брала, но на звонки не отвечала. От Юры Наташа узнавала:— Мама злится, но фотки твои на кухне почти каждый вечер пересматривает. А ночью плачет.
Наташа тоже плакала. Особенно по праздникам. Новый год в одиночестве, восьмое марта с цветком от коллеги, День матери без звонка
.Однажды весной, проходя мимо старого дома, она увидела в окне знакомый силуэт. Татьяна сидела у стола, листала какой‑то альбом. Наташе захотелось подняться и нажать на звонок. Она уже сделала шаг к подъезду, но замерла. «Скажу «мама, прости», — подумала. — А она скажет: «Условия такие‑то. Забудь, что у тебя был этот… а квартиру эту продай». Я на это готова? Или нет?».
Викторов дом потихоньку становился её домом. Она носила туда свои книги, фотографии. На одной из полок оставила рамку с их общей фото: Наташа, Татьяна и Виктор на даче, ещё в «мирные» времена. Мама тогда не успела спрятать раздражение, но улыбка была.«Может, она когда‑нибудь придет ко мне в гости», — подумала Наташа.
Прошёл ещё год. У Татьяны случился гипертонический криз, её увезли в больницу. Звонил Юра:— Наташ, приезжай. Ей плохо. Она… тебя зовёт. Наташа сидела у кровати в палате, смотрела на посеревшую мать.
— Ну что, — тихо сказала Татьяна, — дождался своего? — взгляд скользнул по Наташиному лицу. — Живёшь в его логове, да?
— Живу, — честно ответила Наташа. — И знаешь… там спокойно. Никто меня не заставляет ненавидеть того, кого я не хочу ненавидеть.
— А меня, значит, ты легко разлюбила, — криво усмехнулась мать.
— Я тебя не разлюбила, мам, — выдохнула Наташа. — Я просто устала жить твоей обидой.
Они молчали.
— Я не прощу тебя никогда, — тихо сказала Татьяна. — За то, что ты приняла от него такой "подарок". За то, что не осталась со мной до конца. Но… — она закрыла глаза. — Но, может, и я не права была, что заставляла тебя выбирать.
Наташе захотелось схватиться за эту фразу, как за спасательный круг. Но она понимала: это не прощение.
Через несколько месяцев Татьяна выписалась. Жили они по‑прежнему отдельно. Редко созванивались: по делу — лекарства, что‑то по коммуналке. Иногда Наташа приезжала, привозила продукты. О Викторе не говорили — как будто его никогда и не было в их жизни.
По вечерам Наташа сидела у окна своей новой квартиры, смотрела на серый двор и думала: «Я теперь вроде бы свободна. У меня есть своё жильё. Я никому ничего не должна. Но почему эта свобода оказалась такой горькой?».
Если было интересно, буду рада видеть вас среди читателей канала.
Читай дальше...