В холодильнике сына была луковица. Половина луковицы и банка майонеза. Рита стояла перед открытой дверцей старого «Саратова» и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
А ведь она радовалась. Господи, она радовалась целых четыре месяца.
Рита всегда считала себя хорошей матерью. Не идеальной — идеальные только в сериалах по «России-1» ходят, в накрахмаленных фартуках и с улыбкой блаженной. А Рита была нормальной. Тянула двоих, крутилась, выгадывала. И когда Костя, студент второго курса политеха, перестал просить деньги на еду, она выдохнула.
Сначала с опаской. Потом — с облегчением.
Раньше ведь как было? Каждую пятницу, как по расписанию, звонок или сообщение: «Мам, скинь пару тысяч, холодильник пустой». Или: «Мам, на проездной не хватает, переведи пятьсот». Рита переводила. Скрипела зубами, перекраивала бюджет, откладывала покупку зимних сапог ещё на месяц, но переводила. Потому что деточка учится, деточка в большом городе, деточке надо есть.
А тут — тишина. Неделю, вторую, месяц.
Рита поначалу сама позвонила:
— Кость, у тебя деньги есть?
— Есть, мам, всё нормально, — голос у сына был бодрый, даже слишком. — Я тут подработку нашёл, в деканате помогаю, там копейка капает. Не переживай.
И Рита перестала переживать. Ну а что? Девятнадцать лет парню, второй курс. Пора уже. Вон у Любки с третьего этажа сын с первого курса вагоны разгружал, а сейчас на иномарке ездит. А её Костик что, хуже? Пусть привыкает к взрослой жизни.
Освободившиеся деньги тут же нашли применение. Младшая, Алинка, в девятый класс пошла. Там репетиторы, там выпускной на носу, там «мама, все в классе с новыми телефонами, а я с этим древним кирпичом».
— Мам, ну правда, — ныла Алинка, наматывая на палец крашеный локон. — Мне неловко телефон доставать.
— Неловко, доча, это когда у отца двое детей, а он алименты три тысячи платит, — отрезала Рита, но в душе кольнуло.
Купила она этот телефон. В рассрочку, конечно, но купила. Алинка визжала от восторга, чмокнула мать в щёку и убежала к подружкам. Рита смотрела ей вслед и думала: «Вот и славно. Костя самостоятельный, Алинка счастливая. Жизнь налаживается».
Декабрь выдался суматошным. На работе — годовой отчёт, начальница зверствует, премии лишают за каждое опоздание. Рита крутилась как белка в колесе, про сына вспоминала редко. Ну, живой-здоровый, в сети появляется, фотки какие-то выкладывает — значит, всё в порядке.
Накануне Нового года, числа двадцать седьмого, Рита вдруг поняла, что соскучилась. Прямо до боли в груди. Захотелось увидеть, обнять, сунуть в карман куртки пару тысяч «на мандарины». Да и подарки передать надо — свитер ему связала, тёплый, с высоким воротом, и носки шерстяные. В общежитии полы холодные, небось, мёрзнет.
— Алин, я к Косте съезжу? — спросила она за ужином. — Может, на пару дней останусь, Новый год вместе встретим.
— Езжай, — буркнула дочь, не отрываясь от экрана нового смартфона. — Только мне денег оставь на пиццу, мы с девчонками посидеть хотели.
Рита вздохнула, положила на стол тысячную купюру.
— Пицца — это не еда, Алина. Суп в холодильнике.
— Ой, мам, ну не начинай.
В поезде Рита дремала, прижавшись лбом к холодному стеклу. В сумке на коленях позвякивали банки с домашним лечо и вареньем. Везла ещё курицу запечённую, котлет лоток, пирог с капустой. Думала: «Приеду, сюрприз будет. Накормлю ребёнка, посидим, поговорим». Представляла, как Костя обрадуется, как будет уплетать её стряпню, как расскажет про свою подработку в деканате. Может, и девушку завёл? Взрослый ведь, самостоятельный.
Город встретил слякотью и серым небом. До общежития Рита добралась на маршрутке, еле втиснувшись с сумками. Вахтёрша, грузная тётка с усталым лицом и поджатыми губами, долго вертела её паспорт.
— К кому? К Воронову? В 305-ю? Ну, идите. Только ненадолго, у нас режим.
Коридор общаги пах жареной картошкой, старой штукатуркой и чьими-то несбывшимися надеждами. Рита шла, считая двери, сердце почему-то колотилось где-то в горле. 301, 303, 305.
Постучала. Тишина. Толкнула дверь — не заперто.
— Костя? Сынок?
В комнате было темно, только от окна падал тусклый уличный свет. Бардак типично мальчишеский: на стуле гора одежды, на столе ноутбук, кружки, какие-то бумажки. Кровати две, одна пустая, аккуратно заправленная — сосед, видно, уехал на праздники. На второй, свернувшись калачиком под тонким казённым одеялом, спал Костя.
Рита тихонько поставила сумки, подошла.
— Костя...
Он вздрогнул, резко сел, протирая глаза.
— Мам? Ты чего? Случилось что?
Рита смотрела на сына и не узнавала. Где её румяный, крепкий мальчик, которого она провожала год назад, в сентябре? Перед ней сидел подросток с заострившимися скулами, бледный, как больничная простыня. Глаза ввалились, под ними — тёмные круги. Футболка на плечах висела, ключицы торчали так, что можно было анатомию изучать.
— Ничего не случилось, — прошептала Рита, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Приехала вот... проведать. Сюрприз.
Костя попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, кривой.
— А, сюрприз... Классно. А я спал. Устал немного, сессия же.
Он встал, пошатнулся, ухватился за спинку кровати.
— Костя, ты заболел? — Рита шагнула к нему, потрогала лоб. Холодный и липкий.
— Да не, мам, всё норм. Просто переучился.
Рита огляделась. Взгляд упал на тумбочку. Там стояла пустая кружка с чайным налётом и лежала корочка чёрного хлеба. Засохшая. Рядом — пачка самого дешёвого чая, какая-то «Принцесса», пыль одна.
Она метнулась к холодильнику. Старый «Саратов» затарахтел, когда она дёрнула ручку.
Внутри было пусто. Нет, не так. Там было стерильно пусто. Одинокая банка майонеза на дверце и половина луковицы на полке. Всё.
Рита медленно закрыла дверцу, повернулась к сыну.
— Костя, а где еда?
— Ну... закончилась, — он отвёл глаза, начал суетливо перекладывать книги на столе. — Я собирался в магазин сходить, как раз перед твоим приездом.
— В магазин? — Рита подошла к столу, взяла его кошелёк, лежавший на виду. Открыла.
Там лежала мелочь. Рублей пятьдесят, не больше. И проездной.
— Костя, — голос у Риты дрогнул. — Ты когда последний раз ел?
— Мам, ну что за допросы? Ел я. Утром. Чай пил.
— С чем?
— С бутербродом.
— С каким бутербродом, Костя? У тебя в холодильнике мышь повесилась!
Он молчал, опустив голову. Плечи его, острые, худые плечи, казались такими беззащитными под этой растянутой футболкой.
— Собирайся, — скомандовала Рита, сглатывая ком в горле. — Идём в столовую. Живо.
— Мам, не надо, я не голоден...
— Я сказала — собирайся!
В студенческой столовой пахло щами и котлетами. Очередь была небольшой — многие уже разъехались. Рита взяла поднос, сунула его сыну в руки.
— Бери. Всё бери.
Костя нерешительно замер перед витриной с салатами.
— Мам, давай просто чай? Я правда...
— Салат бери. Оливье. И винегрет. Суп — борщ или солянку? Давай солянку, ты любишь. На второе — пюре с гуляшом. Нет, две котлеты ещё положи. И компот. И булочку с маком.
Кассирша, полная женщина в белом колпаке, смотрела на них с интересом.
— У парня праздник живота сегодня? — хмыкнула она, пробивая чек. — С вас шестьсот сорок рублей.
Костя покраснел так, что уши запылали. Он хотел что-то сказать, но Рита уже приложила карту к терминалу.
Они сели за угловой столик. Костя смотрел на еду, как на музейный экспонат. Потом взял ложку. Рука у него дрожала.
Он начал есть. Сначала медленно, словно заставляя себя. Потом быстрее. Ещё быстрее. Он ел так, как едят люди, которые забыли вкус еды. Жадно, почти не жуя, глотая кусками. Солянка исчезла за минуту. Потом пюре. Потом салат.
Рита сидела напротив, не притрагиваясь к своему чаю. Она смотрела, как её сын, её гордость, её «самостоятельный мужчина», давится казённой котлетой, и чувствовала, как внутри неё что-то рушится.
— Костя, — тихо позвала она, когда он наконец отодвинул пустую тарелку и потянулся к компоту. — Рассказывай.
Он вытер губы салфеткой, вздохнул. Глаза его наконец стали живыми, осмысленными.
— Что рассказывать, мам?
— Про подработку. Про деканат. Про то, почему ты похож на узника концлагеря.
Костя покрутил в руках стакан с компотом.
— Нет никакой подработки, мам.
— Как нет?
— Ну вот так. Не взяли меня. Там своих хватает. Я искал, честно. Листовки раздавал, грузчиком пробовал — спину сорвал, неделю лежал. Учёба сложная, не успеваю я работать, если честно. Лабы, курсовые...
— А деньги? — Рита сжала кулаки под столом. — Почему ты перестал просить деньги?
Он поднял на неё глаза. В них было столько взрослой, горькой мудрости, что Рите стало страшно.
— Мам, я же вижу. Я же знаю, как вы с Алинкой живёте. Я когда приезжал осенью, видел квитанции за квартиру. Видел, что ты в старом пуховике ходишь, который ещё пять лет назад носила. Алинке брекеты нужны, репетиторы... Я не хотел... не хотел быть обузой.
— Обузой? — Рита чуть не закричала, но вовремя осеклась, заметив взгляды с соседних столиков. — Ты — мой сын! Какая обуза?
— Ну, ты же одна нас тянешь. Отец... ну, ты сама знаешь, толку от него. Я думал, продержусь. Стипендия есть. Две тысячи триста.
— Две тысячи триста? — у Риты перехватило дыхание. — На месяц?
— Ну да. Я рассчитал всё. Макароны, гречка, картошка. Чай. Нормально. Просто... цены выросли, мам. Не рассчитал немного. Последние две недели туго было. Хлеб да вода.
— Хлеб да вода, — эхом повторила Рита. — Ты четыре месяца голодал, чтобы я Алинке новый телефон купила?
— Зато она рада, — Костя слабо улыбнулся. — Мам, не плачь. Всё же хорошо теперь. Я сдал сессию, стипендию получу скоро...
Рита не заметила, как по щекам потекли слёзы. Горячие, злые слёзы. Она плакала не от жалости, а от стыда. От жгучего, невыносимого стыда. Она радовалась! Радовалась, что сын «повзрослел» и перестал просить денег. Хвалилась перед подругами: «Мой-то, Костик, самостоятельный, ни копейки не тянет». А он тут хлебные корки грыз.
Она вспомнила, как выбирала себе новую сумку в прошлом месяце. «Костя не просит, значит, можно побаловать себя». Как покупала дорогую колбасу к ужину, пока сын в общаге пил пустой чай. Как Алинка капризничала из-за цвета чехла для телефона.
— Мам, ну ты чего? — Костя испуганно потянулся к ней через стол, накрыл её руку своей — тонкой, холодной ладонью. — Перестань. Я же не умер.
— Дурак ты, Костя, — всхлипнула Рита, вытирая лицо салфеткой. — Какой же ты дурак. И я тоже хороша. Оба мы хороши.
Она достала телефон, зашла в приложение банка.
— Так, — голос её стал твёрдым, хотя губы ещё дрожали. — Перевожу тебе десять тысяч сейчас. Это на продукты. Чтобы сегодня же забил холодильник. Мясо, овощи, фрукты, молочка. Я проверю!
— Мам, не надо столько...
— Молчи! — рявкнула Рита так, что подпрыгнул парень за соседним столом. — И слушай меня внимательно. Каждую неделю я буду переводить тебе три тысячи. Минимум. Если не хватит — звонишь и говоришь. Ртом говоришь! «Мама, дай денег». Понял?
— Понял, — тихо ответил Костя.
— И про Алинку не думай. Она взрослая девица, перебьётся без новых нарядов. А телефон свой пусть отрабатывает — полы моет, посуду. Барыня нашлась.
Рита выдохнула, чувствуя, как отпускает тугая пружина внутри. Она смотрела на сына, который допивал компот и уже поглядывал на булочку с маком, и думала: «Господи, спасибо, что успела. Что приехала. Что живой».
Они вышли из столовой на улицу. Шёл мокрый снег, ветер бил в лицо, но Рите было тепло. Она крепко держала сына под руку, словно боялась, что он сейчас растворится.
— Пойдём в магазин, — сказала она деловито. — Купим тебе куртку нормальную. Эта совсем ветхая, продувает же.
— Мам, дорого...
— Не спорь. Я премию получила. Небольшую, но на куртку хватит. И ботинки посмотрим. А потом в общагу — я там тебе курицу привезла, котлеты. Разогреем, поужинаешь по-человечески.
В супермаркете Рита металась между полками, сметая в корзину всё подряд: сыр, колбасу, йогурты, яблоки, пельмени, масло. Костя плёлся сзади, пытаясь возражать, но быстро сдавался под напором материнской энергии.
— И витамины! — вспомнила Рита у кассы. — Обязательно витамины. Ты на себя в зеркало смотрел? Краше в гроб кладут.
Новый год они встретили вместе, в маленькой комнате общежития. На столе — курица, котлеты, пирог с капустой. По телевизору, который Костя одолжил у соседей сверху, играли куранты. В полночь Рита обняла сына, прижала к себе крепко-крепко, чувствуя, как торчат рёбра под тонкой футболкой. И дала себе слово: больше никогда не радоваться тому, что дети «не просят».
Вечером, когда они сидели за столом, заставленным едой, Рита смотрела, как Костя жуёт куриную ножку, и чувствовала странное спокойствие. Денег на карте осталось совсем мало — до зарплаты придётся занимать. Сапоги свои она этой зимой уже не купит, старые подклеить придётся. Алинка устроит истерику, когда узнает, что карманные расходы урезаются.
Но это всё была такая ерунда. Такая мелочь.
Главное — вот он, сидит, жуёт. Живой. Родной.
— Мам, — Костя отложил кость, вытер руки. — Спасибо.
— Ешь давай, — буркнула Рита, отворачиваясь к окну, чтобы он не видел её глаз. — Спасибо в карман не положишь. Учись давай, чтобы потом нормальную работу найти и мать в старости кормить. А то буду я, как та бабка из третьего подъезда, по помойкам бутылки собирать.
— Не будешь, — серьёзно сказал Костя. — Я обещаю.
Рита усмехнулась.
— Болтун. Чай наливай. И торт режь, я «Прагу» купила. Гулять так гулять.
За окном кто-то запустил фейерверк. Разноцветные огни рассыпались в тёмном небе, освещая небогатую комнату, обшарпанные стены и два лица — уставшей женщины и худого парня, которые сидели друг напротив друга и пили чай. Самый вкусный чай в мире.
Домой Рита возвращалась уже второго января. В вагоне было пусто и тихо, проводница разносила чай в подстаканниках. Рита смотрела в окно на проносящиеся заснеженные поля и думала о том, как странно устроена жизнь. Мы всё бежим куда-то, экономим, выгадываем, строим планы. Радуемся, что дети «самостоятельные», что проблемы решаются сами собой. А на самом деле просто закрываем глаза, чтобы не видеть правду.
Телефон пискнул. Сообщение от Алинки: «Мам, ты скоро? Тут пицца закончилась, и хлеба нет».
Рита усмехнулась, набрала ответ: «Еду. Хлеба купи сама. Деньги на тумбочке закончились — привыкай».
Потом подумала и добавила: «И картошки почисти. Приеду — пюре будем делать. И котлеты жарить. Вместе».
Она отложила телефон, закрыла глаза и впервые за четыре месяца по-настоящему крепко заснула, под мерный стук колёс, увозящих её от страха потери к чему-то новому, настоящему и, может быть, чуть более честному.