Галина сама не поняла, как оказалась в приёмной мужниного начальника. Ещё утром она собиралась в собес, а теперь стояла перед дверью с табличкой «Игорь Семёнович Краснов, начальник отдела» и чувствовала, как колотится сердце. Двадцать восемь лет она смотрела, как Виктора используют. Двадцать восемь лет молчала. Хватит.
Накануне вечером Галина смотрела на мужа и не понимала, как можно быть таким терпеливым. Двадцать восемь лет в браке — и все эти годы Виктор работал в одной конторе. Пережил три реорганизации и бесконечное количество оптимизаций.
— Ты когда последний раз премию получал? — спросила она, убирая со стола.
— В сентябре была, квартальная, — ответил Виктор, не отрываясь от телевизора.
— Три тысячи рублей, Вить. На эти деньги даже в магазин нормально не сходишь.
— Какую дали, такую и получил. Не я же премии распределяю.
Галина с грохотом составила тарелки в раковину. Этот разговор они вели раз в месяц, и каждый раз он заканчивался ничем.
— До Нового года две недели, — напомнила она. — Оксане с Димой что дарить будем? Внуку? Он велосипед хочет, нормальный, не китайскую ерунду.
— Что-нибудь придумаем.
— Что? Что мы придумаем на твою зарплату?
Виктор повернулся к жене. Крупный мужчина с седеющими висками и усталым взглядом человека, который давно перестал чего-то хотеть от жизни.
— Галь, ну что ты предлагаешь? Уволиться? Мне пятьдесят шесть лет, кому я нужен?
— Я предлагаю хотя бы попросить прибавку. Ты же двадцать восемь лет там работаешь.
— Просил уже. Игорь Семёнович сказал, что бюджет урезали, никаких повышений не будет.
Галина села напротив мужа и заглянула ему в глаза. Когда-то в них было столько огня. Куда всё делось?
— Вить, этот Игорь Семёнович тебя за дурака держит. Сашка Михеев, который пришёл три года назад, уже старший специалист с окладом в полтора раза больше твоего.
— У него образование профильное.
— У тебя тоже образование. И опыт. Кто Сашке помогал в первый год, кто его за ручку водил?
— Ну я.
— Вот именно.
Виктор отвернулся к телевизору. Разговор окончен. Как всегда.
На следующий день Галина встретилась с сестрой в торговом центре. Обе работали в бюджетной сфере: Галина — медсестрой в поликлинике, Людмила — бухгалтером в школе.
— Представляешь, опять этот разговор, — жаловалась Галина, перебирая шарфы на распродаже. — Сидит как пенёк и ничего не делает.
— А ты чего хочешь? Чтобы он пошёл и на стол начальнику стукнул кулаком?
— Хотя бы поговорил нормально.
— Витя твой не из тех, кто за себя бороться умеет. Сколько лет замужем, а всё удивляешься.
Людмила была на пять лет старше и считала себя вправе давать советы.
— Помнишь, как мой Серёга с соседями воевал из-за парковки? Три месяца ходил, жаловался, а толку ноль. Я один раз съездила в управу, написала заявление — и через неделю разметку сделали.
— Это парковка, Люд. А тут работа, начальство.
— И что? Пойди сама поговори.
— Куда пойди?
— К этому его Игорю Семёновичу. Объясни ситуацию по-человечески. Скажи, что муж скромный, сам не попросит, но двадцать восемь лет на одном месте — это же надо ценить.
Галина покачала головой.
— Он меня потом прибьёт.
— Кто, начальник?
— Витька.
— А ты ему не говори. Сходишь, поговоришь, если выгорит — потом расскажешь. Не выгорит — он и не узнает.
Людмила улыбнулась и подмигнула. Так просто. Так логично. Галина почувствовала, как внутри загорелась искра надежды.
Идея засела в голове и не отпускала. Особенно после того, как Виктор принёс домой расчётный листок за ноябрь.
— Это что? — спросила Галина, глядя на цифры.
— Зарплата.
— Вить, тут на две тысячи меньше, чем в прошлом месяце.
— Сняли надбавку за сложность. Говорят, проект закончился.
— Какой проект? Ты же говорил, что проект до марта.
— Говорил. А они решили по-другому.
Галина уставилась на мужа. В груди закипала злость — не на него, на тех, кто с ним так обращается.
— И ты просто согласился?
— А что я должен был сделать? Это их право.
— Их право? Вить, они тебя обманывают в открытую!
Он пожал плечами и ушёл переодеваться. Галина стояла с расчётным листком в руках и чувствовала, как решение созревает само собой. Она достала телефон.
— Люд, я решила. Пойду поговорю с этим Игорем.
— Давно пора. Только подготовься, продумай, что скажешь.
Подготовка заняла три дня. Галина осторожно выспрашивала у мужа подробности, стараясь не вызвать подозрений. Узнала, когда у начальника бывают свободные часы, где кабинет, как зовут секретаршу.
Двадцать третьего декабря она отпросилась с работы пораньше. Сказала, что нужно в собес по поводу документов. В собес не поехала.
В приёмной никого не было. Секретарша ушла на обед, на столе остался недопитый чай в кружке с надписью «Лучшая Лена на свете». Галина постучала в дверь кабинета. Рука дрожала.
— Да, войдите.
Игорь Семёнович оказался моложе, чем она представляла. Лет сорок пять, в хорошем костюме, с аккуратной бородкой. Смотрел выжидающе.
— Здравствуйте. Меня зовут Галина Петровна, я жена Виктора Николаевича Соколова.
— Соколова? — брови поползли вверх. — Случилось что-то?
— Нет. Я хотела с вами поговорить о моём муже. Он работает у вас двадцать восемь лет.
— Я в курсе.
— И всё это время он получает копейки.
Игорь Семёнович откинулся на спинку кресла. Лицо стало непроницаемым.
— Простите, а Виктор Николаевич знает, что вы здесь?
— Это неважно. Важно то, что вы используете человека и не цените его труд. Молодые специалисты получают больше.
— Галина Петровна, я не обсуждаю рабочие вопросы с родственниками сотрудников.
— Он не придёт сам. Он скромный.
— Это его выбор.
— Выбор?!
Голос сорвался. Галина чувствовала, как внутри поднимается волна — двадцать восемь лет обид, двадцать восемь лет молчания.
— Вы его в заложниках держите! Он терпит, потому что возраст, потому что больше некуда. А вы пользуетесь! Вы ему надбавку сняли. Обещали до марта, а сняли в ноябре. Это вообще законно?
— Надбавка была привязана к проекту.
— Он ту же самую работу делает!
Игорь Семёнович встал. Лицо потемнело.
— Галина Петровна, я вынужден попросить вас уйти. Этот разговор неуместен.
— Вам неуместно, когда правду в глаза говорят?
— Мне неуместно, когда посторонние люди врываются в мой кабинет и устраивают сцены.
— Я не посторонний человек! Я жена вашего сотрудника!
— Вот именно. Жена. А не сотрудник.
Он подошёл к двери и открыл её. Широко. Демонстративно.
— Прошу вас.
Галина встала. Щёки горели, руки тряслись. В дверях обернулась:
— Вы ещё пожалеете об этом.
— Всего доброго.
Дверь закрылась за её спиной. Только в лифте Галина поняла, что наделала. Ноги подкосились, она прислонилась к стенке и закрыла глаза. Господи, что теперь будет?
Виктор пришёл в половине восьмого. Лицо серое, как бетонная стена.
— Что случилось? — спросила Галина, стараясь, чтобы голос звучал обычно.
— Ничего.
— Вить, я же вижу.
Он сел за стол и посмотрел на неё. Так, как никогда раньше не смотрел. Словно на чужую.
— Ты сегодня была у меня на работе?
— Я?
— Галь, не надо.
Голос был тихий, без злости. Это пугало больше, чем крик.
— Игорь Семёнович всё рассказал. Вызвал к себе. При всех. Сказал, что если я не в состоянии контролировать свою жену, то он не уверен, что я могу контролировать рабочие процессы.
Галина почувствовала, как холодеют руки.
— Потом добавил, — продолжал Виктор, — что в связи с оптимизацией штата моя должность сокращается с первого февраля.
— Что?!
— Ты слышала.
Галина опустилась на стул. В голове звенела пустота.
— Вить, я хотела как лучше...
— Лучше? — Он усмехнулся, но глаза остались мёртвыми. — Я двадцать восемь лет работал. Ни одного взыскания. А ты за один разговор всё похоронила.
— Я не думала, что так получится.
— А о чём ты думала? Что придёшь, наорёшь на начальника, и он скажет: ой, спасибо, сейчас всё исправлю?
Виктор встал и прошёлся по кухне. Остановился у окна, глядя в темноту.
— Двадцать восемь лет. Я там всё знаю, каждый угол. А теперь, за три месяца до досрочной пенсии, меня выкидывают. Из-за того, что моя жена решила за меня разобраться.
— Какая пенсия? Тебе пятьдесят шесть.
— Досрочная, Галь. За вредные условия труда. Я бы в марте оформил и работал дальше, получая и пенсию, и зарплату. А теперь что?
Галина молчала. Она представляла совсем другой сценарий. Благодарность. Повышение. Может, цветы от мужа. Какая же она дура.
— Зачем ты это сделала? Только честно.
— Я устала смотреть, как тебя там унижают. Хотела помочь.
— Помогла. Спасибо.
Он вышел из кухни. Через минуту хлопнула дверь в комнату. Галина осталась одна. За окном падал снег — тихий, равнодушный.
Ночь прошла без сна. Утром Галина позвонила сестре.
— Люд, я такого наделала. Витьку увольняют.
Людмила выслушала и присвистнула.
— Да уж, размахнулась.
— Что делать?
— Не знаю. Может, к юристу?
— Там официальная причина — сокращение штата. Не подкопаешься.
— Тогда искать другую работу.
— Ему пятьдесят шесть. Кому он нужен?
Повисла пауза. Потом сестра сказала:
— Слушай, ты сама влезла — сама и выкручивайся.
Галина положила трубку и расплакалась. Вот так помощь от родной сестры. Сама же и надоумила, а теперь в кусты.
Виктор ушёл на работу молча. На прощание бросил:
— Сиди дома и никуда не ходи. Особенно ко мне на работу.
Около пяти позвонила дочь.
— Мам, что у вас происходит? Папа звонил, сам не свой какой-то.
— Я виновата. Но хотела как лучше.
Галина рассказала всё. Оксана слушала молча, и это молчание давило.
— Мам, ну ты даёшь. Кто тебя просил?
— Сама решила.
— Вот именно. Отец всю жизнь сам свои проблемы решал. Не твоё дело было лезть.
— Он не решал. Он терпел.
— Это его выбор. Понимаешь? Его. Не твой.
Галина повесила трубку. Все против неё. А она просто хотела помочь семье. Хотела нормальной жизни. Неужели это преступление?
Виктор пришёл поздно. От него пахло коньяком — не пьяный, но явно заходил куда-то после работы.
— Был с ребятами. Отметили моё будущее сокращение.
— Вить, давай поговорим. Может, можно что-то исправить? Я могу позвонить этому Игорю, извиниться...
— Нет.
Он сел напротив и посмотрел ей в глаза. Впервые за день — прямо, без отвращения.
— Галь, послушай меня. Ты уже достаточно наисправляла. Теперь сиди и не вмешивайся. Я сам разберусь.
— Как ты разберёшься? Тебя увольняют.
— Значит, буду искать работу. Или на пенсию раньше выйду. Но без твоего участия.
В его голосе было что-то новое. Не злость — решимость. Галина кивнула и отвернулась, чтобы он не видел слёз.
Двадцать четвёртого вечером Виктор пришёл другим. Не угрюмым, не злым — задумчивым. И что-то ещё было в его глазах. Что-то забытое.
— Галь, сядь. Разговор есть.
Сердце ухнуло вниз. Сейчас скажет, что уходит. Что не может простить. Что...
— Я сегодня был у Игоря Семёновича. Сам пошёл.
— Сам?
— Поговорили нормально. Без криков. Он сказал, что решение принял сгоряча. Никакого сокращения на самом деле не планировалось — просто разозлился на твой визит.
— То есть тебя не увольняют?
— Погоди. Не увольняют, но и оставаться на прежних условиях я не хочу.
Виктор сел рядом и взял её руку. Ладонь была тёплой, шершавой — такой знакомой за двадцать восемь лет.
— Твоя выходка меня встряхнула. Я сидел ночью, думал — и понял: а ведь ты права. Не в том, что надо было туда идти. В том, что меня действительно используют. Двадцать восемь лет — а я до сих пор рядовой инженер. Мальчишки обходят, а я сижу и терплю.
— Вить, я же...
— Дослушай. Я сказал Игорю: либо переводите меня на ведущего инженера с нормальной зарплатой, либо ухожу сам. По собственному желанию, без скандалов. Но ухожу.
Галина затаила дыхание.
— И что он ответил?
— Сказал, что подумает до двадцать шестого.
Она выдохнула.
— То есть ещё ничего не решено?
— Ничего. Но я впервые за двадцать восемь лет сказал то, что думаю. И знаешь что? Мне стало легче.
Он улыбнулся. Криво, устало — но улыбнулся. И Галина вдруг поняла, что плачет. Не от страха. От облегчения.
Двадцать шестого Виктор позвонил в пять вечера. Голос звенел.
— Решили.
— Что решили? — Галина вцепилась в телефон.
— Переводят на ведущего инженера с первого января. Зарплата на двадцать процентов больше.
— Вить!
— Но есть условие. Ты больше никогда не приходишь ко мне на работу. Игорь так и сказал: ещё один визит — и разговор будет другой.
— Обещаю. Честное слово. Клянусь чем хочешь!
Виктор помолчал. Потом сказал тихо:
— Галь, я не говорю, что ты правильно сделала. Но получилось как получилось. Может, если бы ты не влезла, я бы ещё десять лет сидел и терпел.
— Ты на меня злишься?
— Злился. Сейчас уже не знаю. Наверное, просто устал.
Галина прижала телефон к груди. За окном кружились снежинки — лёгкие, праздничные. Скоро Новый год.
Праздник встречали вчетвером: Виктор, Галина, дочь Оксана с мужем Димой. Внука оставили с другими бабушкой и дедушкой — его очередь.
Атмосфера за столом была натянутой. Все знали, что произошло, и старательно обходили тему.
— Мам, ты чего такая тихая? — спросила Оксана, когда мужчины вышли на балкон.
— Устала.
— От чего? Всё же хорошо закончилось, папу повысили.
— Хорошо-то хорошо. А он на меня до сих пор косо смотрит.
Оксана помолчала, потом села рядом.
— В каком-то смысле ты влезла туда, куда не просили.
— Оксан, я же хотела помочь.
— Мам, помощь хороша, когда её просят. А когда не просят — это уже самодеятельность.
Галина налила себе сока и посмотрела в окно. Там, в темноте, мерцали огни соседних домов.
— Знаешь, я всю жизнь за всех решала. За тебя, пока ты маленькая была. За отца — потому что он сам ничего не делает. Привыкла, что без меня никто не справится.
— Вот именно. А мы справляемся. Просто по-другому. Не так, как ты хочешь.
— Выходит, я зря всё это затеяла?
Оксана взяла мать за руку.
— Не знаю. Может, не зря. Папу всё-таки повысили. Но могло быть и хуже. Намного хуже.
В полночь чокнулись, загадали желания, смотрели салют с балкона. Виктор обнял жену.
— С Новым годом, Галь.
— С Новым годом.
Она хотела спросить, простил ли он её. Но не решилась. Не время. Пусть отболит.
Третьего января Виктор вышел на работу в новой должности. Вернулся — и Галина сразу увидела разницу. Плечи расправлены. Взгляд живой.
— Отдельный кабинет дали. Двух человек в подчинение. Игорь сегодня разговаривал нормально — как с равным.
— Рада за тебя.
— Галь, хватит уже так на меня смотреть. Что сделано, то сделано.
— Ты меня простил?
Он помолчал, глядя в тарелку.
— Не знаю. Наверное. А какая разница?
Виктор доел и встал.
— Знаешь, я за эти дни много думал. Мы двадцать восемь лет вместе. И все эти годы ты меня подталкивала, направляла, решала за меня. Я привык и не замечал. А теперь заметил.
— И что?
— Ничего. Просто... давай я буду сам за себя решать. А ты — за себя. Договорились?
— Договорились.
Он ушёл в комнату, а Галина осталась на кухне. Смотрела в окно на заснеженный двор и думала: что-то между ними изменилось. Стали ближе или дальше? Она не могла понять. Да и не хотела сейчас об этом думать.
Через неделю позвонила Людмила.
— Ну что, как дела? Витька как?
— Работает. Повысили его.
— Так это же отлично! Выходит, не зря ты туда ходила!
— Не знаю, Люд. Вроде не зря. А вроде и зря.
— Ты чего такая кислая? Радоваться надо!
— Он на меня до сих пор обижается. Формально всё хорошо, а между нами... как будто трещина.
— Пройдёт. Мужики отходчивые.
Галина положила трубку и задумалась. В следующий раз, если Виктор будет на что-то жаловаться, она просто промолчит. Выслушает. Кивнёт. Посочувствует. Но действовать не будет.
Вот только получится ли? Двадцать восемь лет привычки за неделю не отменишь.
В середине января Виктор принёс первую зарплату на новой должности.
— Вот, посмотри. Оклад плюс надбавка за руководство.
— Неплохо.
— На велосипед внуку хватит. И ещё останется.
Он убрал расчётный листок и посмотрел на жену. Долго, внимательно. Потом сказал:
— Галь, давай съездим куда-нибудь на выходные. Вдвоём, без детей. В область, на базу отдыха.
— Ты же не любишь такое.
— Может, полюблю. — Он помолчал. — Просто хочу побыть с тобой. Поговорить нормально, без этого напряжения.
Галина почувствовала, как внутри что-то отпустило. Та маленькая трещина, которая появилась после её выходки, — она не исчезла. Но, кажется, начала затягиваться.
— Давай. Давай съездим.
Она открыла ноутбук и стала искать базы отдыха. Нашла одну — с видом на реку, с баней, с тихими домиками среди сосен. Показала мужу. Он кивнул.
Забронировали на следующие выходные.
За окном шёл снег. Виктор читал что-то в телефоне, Галина смотрела на него и думала: может, всё ещё наладится. Или не наладится, но станет по-другому. Не хуже — просто другим.
Главное — они вместе. И готовы разговаривать.
Это ведь немало после двадцати восьми лет?