Подпись была похожа на её. Почти. Закорючка с хвостиком влево — хотя она всегда делала хвостик вправо. Мелочь. Но Людмила Петровна расписывалась так сорок лет подряд и точно знала, как выглядит её рука.
Внизу стояла сумма: триста восемьдесят тысяч рублей.
Она перечитала договор трижды. Потом ещё раз. Hyundai Solaris, 2018 года, серебристый металлик. Продавец — Кузнецова Людмила Петровна. Покупатель — какой-то Ермолаев.
Дата — апрель. Восемь месяцев назад.
Людмила Петровна медленно опустилась на диван, не выпуская бумагу из рук. В груди стало холодно и пусто, как бывает, когда понимаешь что-то страшное, но ещё не можешь в это поверить.
Она не продавала машину. Она вообще не знала, что машины больше нет.
Бумаги в шкафу Людмила Петровна разбирала уже третий час. Скоро Новый год, а в серванте такой беспорядок — квитанции за два года, инструкции от давно сломанного миксера, открытки от бывших учеников. Сорок лет в школе отработала, математику преподавала, а порядок в собственных документах навести руки не доходили.
Папка с надписью «Машина» лежала в самом низу. Людмила Петровна вытащила её, думая найти техпаспорт и страховку. Нашла.
И ещё кое-что.
Год назад, в декабре, сын позвонил с просьбой.
— Мам, тут такое дело, — голос у Саши был виноватый. — У меня машина сломалась, коробка передач полетела. Ремонт дорогой, я пока не потяну. Можно твою возьму на время? Ну, пока свою не починю.
— Бери, конечно, — сразу согласилась Людмила Петровна. — Мне она особо и не нужна сейчас. Зимой я почти не езжу.
Это была правда. После смерти мужа три года назад она за руль садилась редко. Виктор всегда сам водил, а она только рядом сидела. Потом пришлось учиться заново, осваивать эту серебристую машинку, которую они купили вместе, ещё при нём. Последнее, что выбирали вдвоём. Ездила в основном летом, на дачу. Зимой — на автобусе, благо остановка рядом.
Саша приехал в тот же вечер, забрал ключи и документы.
— Спасибо, мам, выручила. Я быстро, месяца за два разберусь со своей.
Два месяца прошли. Потом ещё два. Людмила Петровна иногда спрашивала:
— Саш, ну что там с ремонтом? Когда машину вернёшь?
— Мам, там всё сложно, запчасти ждём из Китая, — отвечал сын. — Тебе же не срочно? Куда тебе ездить? Если что нужно — я привезу.
И привозил иногда. Раз в месяц заезжал с пакетами из магазина, помогал что-то по дому. Людмила Петровна не настаивала. Сын взрослый, сорок два года, своя семья, свои заботы. Вторая жена у него, Катя, недавно квартиру в ипотеку взяли, ремонт делали. Понятно, что денег в обрез.
Машина стояла во дворе у Саши — Людмила Петровна видела её пару раз, когда приезжала в гости. Стоит себе, серебристая, чистенькая. Значит, ездит на ней сын. Ну и ладно, пусть ездит, ей не жалко.
А теперь вот — договор.
Людмила Петровна не стала звонить. Оделась, вызвала такси и поехала к сыну. Жил он недалеко, в соседнем районе, двадцать минут езды.
Всю дорогу она смотрела в окно и пыталась найти объяснение. Может, ошибка какая-то? Может, однофамилица? Но в договоре был её адрес. Её паспортные данные. И эта подпись — почти её, но не совсем.
Дверь открыла Катя. Улыбнулась, как обычно — вежливо и отстранённо.
— Людмила Петровна, а мы вас не ждали. Саша, твоя мама пришла!
Сын вышел из комнаты в домашних штанах и футболке. Лицо расслабленное — выходной, суббота.
— О, мам, привет. Случилось что?
— Случилось. — Людмила Петровна прошла в прихожую, не снимая пальто. — Саша, нам надо поговорить. Наедине.
Катя пожала плечами и ушла на кухню. Сын провёл мать в комнату, прикрыл дверь.
— Ну что такое? Ты какая-то странная.
Людмила Петровна достала из сумки договор и протянула ему.
— Ты продал мою машину. Я нашла договор. Где деньги?
Она сама удивилась, как спокойно это прозвучало. Голос не дрогнул, руки не тряслись. Сорок лет в школе, перед подростками, которые и не такое вытворяли. Научилась держать себя в руках.
Сын взял бумагу, посмотрел. Лицо изменилось. Стало каким-то детским — как в пятом классе, когда он разбил соседское окно мячом и пытался свалить на друга.
— Мам, ну ты пойми... — начал он.
— Я спросила: где деньги?
— Мам, тебе же всё равно не нужна была эта машина. Ты на ней не ездила. А у нас кредит висел — четыреста двадцать тысяч, мы на ремонт квартиры брали. Проценты набежали, кошмар просто. Я думал, потом тебе объясню, ты поймёшь...
— Потом — это когда?
— После Нового года хотел поговорить. Честное слово.
Людмила Петровна смотрела на сына. Сорок два года. Взрослый мужчина. Седина на висках. А мнётся, как школьник, которого поймали со шпаргалкой.
— Саша, ты не просто забрал машину. Ты подделал мою подпись. Это преступление. Статья сто пятьдесят девятая, мошенничество. Я сорок лет в школе работала, уголовный кодекс не преподавала, но читать умею.
Сын побледнел.
— Мам, ты что — в полицию собралась? На родного сына?
— Я пока никуда не собралась. Жду ответа. Деньги где?
— Нету, — выдавил он. — Кредит погасили. Всё ушло.
Катя заглянула в комнату с подносом.
— Чай будете? Свежий заварила.
— Спасибо, Катя, не нужно. — Людмила Петровна по-прежнему стояла в пальто. — Саша, это была твоя идея или совместная?
— Мам, Катя тут ни при чём, — быстро сказал сын.
— При чём, — спокойно ответила невестка, ставя поднос на стол. — Я знала. Саша мне сказал, что вы согласились машину продать. Что вам деньги не нужны, вы хотели помочь с кредитом.
Людмила Петровна повернулась к сыну.
— Надо же, какой заботливый. Маму прикрыл, жене красиво преподнёс. А то, что я год ждала, когда мне машину вернут, — это как?
— Мам, прости, я не знал, как сказать...
— Подпись кто подделывал?
Саша замялся.
— Друг помог. Вадик. Он говорил, что в ГИБДД всё равно особо не проверяют. Я думал, ты бы согласилась, если бы попросил...
— Думал он. — Людмила Петровна покачала головой. — Саша, если бы ты попросил — я бы, может, и согласилась. А может, и нет. Но ты бы спросил. А ты украл. Не машину — доверие. Хотя машину тоже.
— Ну мам, что ты так... — заныл сын. — Подумаешь, машина. Тебе шестьдесят восемь лет, куда тебе ездить? Сиди дома, отдыхай.
Вот тут Людмила Петровна едва сдержалась. Куда ей ездить. Сиди дома. Будто она уже и не человек, а так — доживающий свой век предмет мебели.
— Саша, мне решать, куда ездить и на чём. Мне решать, как распоряжаться своим имуществом. Не тебе.
— Людмила Петровна, вы нас извините, но мы же семья, — вмешалась Катя. — Саша хотел как лучше. Кредит нас душил, вы не представляете.
— Представляю. Я тридцать лет на одну учительскую зарплату жила, пока муж на заводе копейки получал. Кредитов не брала никогда. Как-то справлялись.
— Времена другие, — пожала плечами невестка.
— Времена другие, а совесть та же должна быть.
Людмила Петровна застегнула пальто, которое так и не расстёгивала.
— Значит, так, Саша. Деньги ты мне вернёшь. Все триста восемьдесят тысяч. По тридцать тысяч в месяц — это чуть больше года. Будешь переводить на карту, я реквизиты пришлю.
— Мам, откуда я возьму тридцать тысяч каждый месяц? У меня зарплата семьдесят, у Кати пятьдесят, мы ипотеку платим!
— Найдёшь. Подработку какую-нибудь. Ты же находчивый — подпись мою подделать сумел.
— Это нечестно!
Людмила Петровна посмотрела на сына так, как смотрела когда-то на двоечников, требовавших пересдачу, не открыв учебника.
— Нечестно — это когда родной сын год врёт матери в глаза. Когда она на автобусе ездит в поликлинику, а он на её машине катается. Когда она думает: ладно, у сына трудности, подожду. А он уже восемь месяцев как всё продал.
— А если не буду платить? — вдруг спросил Саша.
— Тогда пойду в полицию. Покажу договор. Подпись на экспертизу отдадут — я уже узнала, как это делается. Дело возбудят. Мошенничество в крупном размере, между прочим. До шести лет. Оно тебе надо?
Катя охнула.
— Саша, ты ей документы отдал, а она теперь шантажирует?
— Я не шантажирую, — ровно ответила Людмила Петровна. — Предлагаю выбор. Либо возвращаешь деньги — либо отвечаешь по закону. Всё честно.
— Мам, ну ты даёшь... — сын нервно усмехнулся. — Родного сына под статью? Серьёзно?
— А ты серьёзно думал, что можно обокрасть мать — и ничего за это не будет?
Они смотрели друг на друга. Катя замерла у двери, прижав руку к груди.
— Ладно, — наконец сказал Саша. — Буду платить.
— Вот и договорились. — Людмила Петровна направилась к выходу. — И ещё, Саша. Больше ты мне не сын.
— В смысле?
— В прямом. Деньги переводи — это твой долг. А в гости можешь не приезжать. И звонить не надо. Всё, что нужно было сказать, мы сказали.
— Мам, ты перегибаешь. Из-за какой-то машины...
Людмила Петровна обернулась уже в дверях.
— Не из-за машины, Саша. Из-за вранья. Машину можно купить, продать, разбить. А враньё остаётся. Ты целый год мне врал. Каждый раз, когда я спрашивала про ремонт, про запчасти из Китая — ты врал. Сорок два года, взрослый мужчина, а врал как мальчишка. И что самое обидное — не потому что боялся. Потому что так было удобно. Пока мать не знает — можно не возвращать.
Она вышла и аккуратно прикрыла за собой дверь. Не хлопнула — не в её характере.
Первый перевод пришёл перед самым Новым годом. Тридцать тысяч ровно. В комментарии было написано: «От сына».
Людмила Петровна посмотрела на уведомление и отложила телефон. Никакой радости. И облегчения тоже. Просто констатация: сын платит. Значит, понял, что она не шутила.
Тридцать первого декабря она накрыла стол на одного. Салат оливье — маленький, в креманке. Бутерброды с красной рыбой. Мандарины. Шампанское открывать не стала: не любила никогда, это Виктор всегда настаивал, что без шампанского — не Новый год.
Она посидела, глядя на пустой стул напротив. Раньше там сидел муж. Потом, бывало, заезжал сын. Теперь — никого.
В одиннадцать позвонила Марина. Дочь жила в Новосибирске, далеко, виделись раз в год, если повезёт.
— Мам, с наступающим! Как ты?
— Нормально, Мариш. Сижу, президента жду.
— Одна?
— Одна. А ты думала, Саша приедет?
Пауза.
— Мам, он мне звонил. Рассказал. Ты правда с ним не разговариваешь?
— Правда.
— Мам, он же твой сын...
— Он мне это уже сто раз повторил. И что? Сын — не значит, что можно воровать. Сын — не значит, что можно врать. Сын — это ответственность. А он её не потянул.
— Может, хоть на Новый год помиритесь? Праздник всё-таки.
— Мариш, мы не ссорились. Мы просто больше не общаемся. Это разные вещи.
— Он переживает.
— Пусть переживает. Может, поумнеет.
Марина вздохнула.
— Мам, ты жёсткая стала. Раньше не такая была.
— Раньше мне год в глаза не врали. — Людмила Петровна поняла, что устала от разговора. — Ладно, Мариш, с Новым годом тебя. Андрею привет, внукам тоже. Целую.
Положила трубку. Включила телевизор. Концерт, традиция. Певцы, которых не знала, шутки, которые не смешили. Куранты, бой, новый год.
Людмила Петровна выключила телевизор и пошла спать.
Переводы приходили исправно. Каждый месяц, с пятого по десятое — тридцать тысяч. Без задержек, без пропусков.
Саша несколько раз пытался позвонить — Людмила Петровна сбрасывала. Писал сообщения — читала, но не отвечала.
«Мам, давай поговорим»
«Мам, прости, я был неправ»
«Мам, может, хватит уже?»
«С днём рождения, мам. Ты мне дорога, честно»
На день рождения он перевёл не тридцать, а пятьдесят тысяч. Людмила Петровна двадцать лишних вернула обратно. Она не милостыню просила. Она долг взыскивала.
В марте позвонила Катя. Неожиданно.
— Людмила Петровна, здравствуйте. Понимаю, вы на нас обижены, но можно хотя бы поговорить?
— Говори.
— Саша очень переживает. Похудел, на работе проблемы. Всё время о вас думает, как помириться.
— Катя, а ты помогала ему подпись мою подделывать?
Пауза.
— Нет. Я правда думала, что вы согласились.
— Верю. Но ты мне не невестка больше, Катя. Ты — жена человека, который меня обокрал. Претензий к тебе не имею. Но и говорить нам не о чем.
— Он ваш сын...
— Был.
Людмила Петровна нажала отбой.
Весной она купила себе велосипед. Простой, городской, с корзинкой впереди. Ездила по парку, в магазин, иногда просто так, без цели. Соседки удивлялись: надо же, Петровна, в твои годы на велосипеде!
— А что мне, на печи сидеть? — отвечала она. — Ноги есть, руки есть, голова работает. Почему нет?
На самом деле велосипед — не блажь. Людмила Петровна копила на машину. Новую или подержанную, но хорошую. Пусть не «Солярис», пусть попроще. Но своё. Купленное на свои деньги. Без сыновей, невесток и их кредитов.
К лету накопилось прилично: пенсия шла, переводы от Саши, немного с депозита капало. Людмила Петровна не шиковала, но и не бедствовала. Жила экономно, как привыкла, но иногда позволяла себе приятное — хорошую рыбу, фрукты без скидки, новую блузку.
Как-то соседка Валентина осторожно спросила:
— Людмил Петровна, а я слышала, у вас с сыном что-то случилось?
— С чего взяла?
— Он же раньше заезжал. А теперь не видно.
— Занят. Работает много.
Людмила Петровна не собиралась выносить семейное на всеобщее обозрение. Это их дело. Соседям знать незачем.
— А я думала, может, поругались, — не унималась Валентина. — У нас тоже с зятем был период, полгода не разговаривали. Потом само наладилось.
— Рада за вас, Валь.
Само не наладится. Людмила Петровна это понимала. И не хотела, чтобы налаживалось. Не потому что злая или мстительная. Потому что не верила больше. Один раз соврал — бывает. Год врал — это уже не случайность. Это характер. Это не лечится.
Осенью случилось неожиданное. В поликлинике на плановом осмотре Людмила Петровна встретила бывшую коллегу, Татьяну Сергеевну. Работали вместе лет пятнадцать, потом Татьяна ушла в другую школу, контакт потерялся.
— Людочка! Сколько лет! — обрадовалась Татьяна. — Ты как? Слышала, Виктор твой умер, царствие небесное.
— Три года уже. Привыкла.
— А дети? Внуки?
— Внуки у Марины, она в Новосибирске. А Саша здесь, но мы не общаемся.
Татьяна округлила глаза.
— Как это? Что случилось?
Людмила Петровна сама не поняла, почему рассказала. Может, потому что Татьяна — не соседка, не родня. Можно выговориться и забыть.
— Ничего себе история, — покачала головой Татьяна. — И прямо совсем не общаетесь?
— Совсем.
— А деньги платит?
— Платит. Исправно. Осталось три месяца.
— И что потом? Помиритесь?
Людмила Петровна пожала плечами.
— Наверное, нет.
— Люд, может, всё-таки простить? Ну, поступил нехорошо. Но сын же. Единственный.
— У меня ещё дочь есть.
— Далеко. А сын — рядом. Вдруг заболеешь, кто поможет?
— Тань, если он ради денег родную мать обманул — думаешь, будет за мной ухаживать? Не поможет он. Мешать будет. Наследство делить начнёт, как помру. Квартиру продаст, деньги с сестрой поделит — и всё. Нет уж. Лучше заранее распоряжусь.
— Завещание написала?
— Напишу. Скоро. Всё Марине оставлю. Она далеко, но она не врёт.
Татьяна только головой покачала. Обменялись телефонами, обещали созвониться. Не созвонились.
В декабре, ровно через год после того, как Людмила Петровна нашла договор, пришёл последний перевод. Триста восемьдесят тысяч — выплачено полностью.
В комментарии: «Долг закрыт. Можно поговорить?»
Людмила Петровна смотрела на экран. Год прошёл. Сын платил исправно. Не увиливал, не скандалил, не подавал встречных исков. Платил молча, как договорились.
Может, поговорить? Может, изменился? Понял что-то?
Она набрала номер.
— Мам? — голос взволнованный. — Ты позвонила...
— Ты хотел поговорить. Говори.
— Мам, я виноват. Понял это. Прости меня.
— За что именно?
— За машину. За враньё. За всё.
— Хорошо. Услышала.
— И что? Можем увидеться?
Людмила Петровна помолчала.
— Саша, скажи честно. Если бы я не нашла тот договор — ты бы когда-нибудь сам признался?
Пауза. Долгая.
— Не знаю, мам. Наверное, нет.
Вот. Первый честный ответ за всё время.
— Спасибо за честность, — сказала Людмила Петровна. — Деньги ты вернул. Молодец. Но доверие — нет. И я не знаю, как его вернуть. И можно ли вообще.
— Мам, дай мне шанс.
— Я дала тебе сорок два года. Ты как-то не воспользовался.
— Но я же исправился! Год платил, ни разу не пропустил!
— Платить долги — не значит исправляться. Это обязанность. Ты просто сделал то, что должен был.
— А что тогда надо, чтобы ты простила?
Людмила Петровна задумалась.
— Не знаю, Саша. Честно. Может, ничего. Может, просто время должно пройти. Много времени. Может, его и не хватит. Мне шестьдесят девятый год. Сколько осталось — одному богу известно.
— Мам, не говори так...
— Говорю как есть. Ладно. Позвонил, поговорили. Не чужие, но и не близкие. Вот так и живём.
Она положила трубку.
Через неделю — Новый год. Людмила Петровна снова накрыла стол на одного. Но в этот раз ей не было грустно.
Она достала старые фотографии. Молодой Виктор в свитере с оленями. Она сама — с высокой причёской восьмидесятых. Маленький Саша на санках. Марина в школьной форме. Давние праздники, когда все были вместе.
Было тепло и спокойно. Не от воспоминаний — от понимания, что она всё сделала правильно.
На телефон пришло сообщение: «С Новым годом, мам. Люблю тебя».
Людмила Петровна прочитала. Не ответила. Отложила телефон и включила телевизор.
Куранты пробили двенадцать.
Ничего не изменилось. И всё изменилось.
Людмила Петровна была одна. Но на своих условиях.
И это было её решение.