«Фельдшер. Проклятие Тихой реки». Глава 3. Часть 1
В предыдущей части молодой сельский врач Роман ищет источник страшной хвори у Змеиного ручья, но болезнь наступает, а лекарств катастрофически не хватает. Мрачная тайна мельницы и пророчество знахарки лишают его покоя. В отчаянии он пишет письмо Люде, наполненное тревогой и пронизывающим страхом.
(Если вы только присоединились, начните чтение с первой главы)
Товарищ Ипполит Семенович Клюквин, инспектор областного отдела здравоохранения, второй час трясся в кузове колхозной полуторки, которую ему скрепя сердце выделил председатель райисполкома. Дорога — если это издевательство над здравым смыслом можно было назвать дорогой — представляла собой месиво из грязи, глины и редких, торчащих под самыми неожиданными углами булыжников.
Каждый ухаб отдавался в его холеном, уже начинающем полнеть теле тупой болью в пояснице и раздраженным цыканьем.
«Тьфу, пропасть!» — думал Клюквин, брезгливо морщась от запаха прелого сена, которым был устлан кузов, и от вида унылых, однообразных пейзажей, мелькавших за бортом: чахлый лесок, болотистая низина, снова лесок. «И в такую дыру, в такую преисподнюю занесло этого… эскулапа-самоучку! Хирург нашелся, понимаешь ли, на селе!»
Дело молодого врача Беликова из фельдшерско-акушерского пункта села Тихоречье попало на стол Клюквина несколько недель назад и сразу вызвало у него приступ праведного негодования, смешанного с некоторым злорадством. Самовольная полостная операция, проведенная вчерашним выпускником ординатуры в условиях, едва ли пригодных для перевязки царапины! Это был вопиющий случай, идеальный для показательной порки и укрепления собственного авторитета Ипполита Семеновича как блюстителя строжайшего порядка и неукоснительного соблюдения инструкций.
Исход, конечно, пока неясен — мальчишка тот, Кондратьев или как его там, еще в районной больнице между жизнью и смертью болтается, но сам факт… Клюквин предвкушал, как разнесет этого выскочку, как напишет разгромный отчет, который заставит трепетать все районные здравпункты.
Полуторка, издав последний, особенно ядовитый плевок сизого дыма, замерла у покосившегося указателя с полустертой надписью «Тихоречье». Инспектор брезгливо спрыгнул на мокрую землю, едва не угодив в лужу. Село предстало во всей своей неприглядной красе: кривые заборы, облезлые избы, уткнувшиеся носами в землю, куры, копающиеся в мусоре у дороги, и всепроникающий запах навоза.
Надменная усмешка скривила тонкие губы Клюквина. «Ну точно, край непуганых идиотов. И врач им под стать, видимо».
Фельдшерско-акушерский пункт — приземистое строение с облупившейся штукатуркой и кривым крыльцом — выглядел еще более убого, чем он ожидал. Рядом, под одной крышей, ютился домишко самого «светила медицины». Клюквин решительно толкнул скрипучую дверь и вошел в тесный, полутемный коридор, где уже толпилось несколько баб с детьми и какой-то древний, как сама эта деревня, старик с палкой. От них исходил тяжелый дух немытого тела, дешевой махорки и чего-то еще, неуловимо-деревенского, от чего у инспектора неприятно задергалась ноздря.
Он брезгливо оглядел очередь и громко, тоном, не терпящим возражений, спросил:
— Врач Беликов здесь принимает?
Из-за двери, обклеенной пожелтевшими плакатами о вреде пьянства и пользе мытья рук, показался молодой человек. Клюквин оглядел его с головы до ног. Двадцать пять лет, как значилось в деле. Невысокий, худощавый. Волосы русые, растрепанные, будто он только что с сеновала. Халат не первой свежести, на лице — печать усталости и какой-то мальчишеской растерянности.
«Ну точно, желторотик, — с удовлетворением подумал Клюквин. — Таким только клизмы ставить, а он — операции!»
— Я Беликов, Роман Алексеевич. — Голос у молодого врача был тихий, неуверенный. — Вы по какому вопросу к нам?
— Инспектор областного отдела здравоохранения Клюквин Ипполит Семенович, — представился он, не подавая руки и намеренно выдерживая паузу, чтобы подчеркнуть свою значимость и официальность момента. — Прибыл для проведения служебного разбирательства по факту… ваших недавних, так сказать, хирургических экспериментов. Прошу в ваш кабинет. И будьте любезны незамедлительно предоставить всю медицинскую документацию по больному Кондратьеву Дмитрию Игнатьевичу.
Кабинет оказался под стать всему остальному: тесный, с обшарпанными стенами, старой медицинской кушеткой, покрытой рваной клеенкой, и полками, заставленными склянками. Пахло карболкой и еще чем-то неприятным, от чего у инспектора свело желудок. Он брезгливо огляделся, с трудом уселся на единственный стул, всем своим видом выражая крайнее неудовольствие и предвкушение скорой расправы.
— Итак, товарищ Беликов, — начал он ледяным, не предвещающим ничего хорошего тоном, открывая свой пухлый, видавший виды портфель, из которого извлек толстую тетрадь в картонном переплете и массивную авторучку с позолоченным пером. Он аккуратно расположил их на краешке обшарпанного стола Романа, всем своим видом подчеркивая официальность и необратимость момента. — Начнем с формальностей, как и предписано инструкцией. Ваша фамилия, имя, отчество, год рождения, какое именно учебное заведение и когда окончили, специализация по ординатуре? Прошу отвечать четко и по существу.
Его цепкий взгляд скользнул по убогой обстановке кабинета, задержался на трещине в потолке, и губы его скривились в едва заметной усмешке.
Роман почувствовал, как к горлу подступает знакомый ледяной ком. Он ожидал вопросов об операции, но инспектор начал с дотошной проверки анкетных данных, словно выискивая несоответствия уже здесь. Он отвечал, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя внутри все сжималось от дурного предчувствия. Каждое слово Клюквин тщательно фиксировал в своей тетради, высунув от усердия кончик языка.
— Так-с, — Клюквин удовлетворенно кивнул, закончив с анкетными данными. — Теперь перейдем непосредственно к вопиющему случаю с больным Кондратьевым Дмитрием Игнатьевичем. Будьте любезны предоставить мне амбулаторную карту больного и ваши подробные записи о ходе его, так сказать, лечения, включая протокол проведенного вами оперативного вмешательства.
— Протокола операции как такового нет, товарищ инспектор, — глухо ответил Роман. — Ситуация была экстренная, не до того было… Все записи — в амбулаторном журнале.
— Не до того было? — Клюквин поднял бровь, и в его голосе прозвучала неприкрытая издевка. — Провели операционное вмешательство, пренебрегая документацией? Как безответственно... Амбулаторный журнал ведется согласно форме номер сто семь-дробь-у? А журнал учета медикаментов, особенно сильнодействующих, если таковые у вас по недоразумению имеются? Прошу предъявить.
Пока Роман дрожащими руками искал нужные журналы, Клюквин, не дожидаясь, поднялся и начал методично осматривать кабинет, словно следователь на месте преступления. Он брезгливо приподнял край рваной клеенки на кушетке, заглянул в пыльный шкаф с лекарствами, где сиротливо стояло несколько почти пустых склянок и коробочек с выцветшими этикетками.
— М-да, — протянул он, проводя пальцем по пыльной полке и затем демонстративно вытирая его белоснежным носовым платком. — Оснащение, прямо скажем, не соответствует даже минимальным требованиям. Санитарное состояние также вызывает серьезные опасения. Как у вас проводится стерилизация инструментов, товарищ Беликов? Кипячением в этом эмалированном тазике на керосинке, его же вы, вероятно, и для мытья полов используете? — На его губах снова появилась надменная усмешка.
Роман чувствовал, как внутри него закипала глухая, бессильная ярость, смешанная с горьким, обжигающим стыдом — не столько за себя, сколько за это вопиющее убожество, в котором ему приходилось не просто работать, а ежедневно бороться за человеческие жизни. Это было унизительно: и это запустение, и это холодное, высокомерное пренебрежение инспектора.
Он несколько раз порывался объяснить, сказать о вопиющей нехватке самого необходимого, об отсутствии элементарных условий, о том, что он здесь чуть больше месяца и уже отправил десятки заявок в район, но Клюквин либо делал вид, что не слышит, погруженный в свои записи, либо обрывал его на полуслове коротким, полным скрытой угрозы: «Потом, товарищ Беликов, всему свое время». И Роман, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, вынужден был молчать, чувствуя, как краска бессильного гнева и глубокого унижения заливает ему щеки, горит на лице.
Инспектор же, невозмутимо чиркая что-то в своей тетради своим золотым пером, вдруг резко обернулся, словно только что вспомнил о чем-то особенно важном.
— Товарищ Беликов, — его голос стал еще более официальным и холодным. — Мне доложено, и я получил указание обратить на это особое внимание, что несколько недель назад в вашем селе имело место массовое недомогание, связанное, по предварительным данным, с употреблением воды из местного ручья. Несколько семей, дети особенно, пострадали. Доложите обстановку. Какие меры были приняты вами как единственным медицинским работником на данном участке?
Этот вопрос, хотя и ожидаемый, все равно застал Романа врасплох своей внезапностью и тоном Клюквина, не оставлявшим сомнений, что и здесь инспектор ищет прежде всего вину. Склянки с пробами воды, которые он тогда с такой надеждой собирал, давно были отправлены в район со старостой, да так и канули в Лету — ответа он не получил.
— Да, товарищ инспектор, был такой случай, — стараясь говорить спокойно и по существу, начал Роман. — Несколько семей, проживающих у Змеиного ручья, обратились с жалобами на тошноту, рвоту, слабость и кожную сыпь. Особенно тяжело болели дети. Я немедленно запретил использование воды из ручья для питья и хозяйственных нужд, распорядился, чтобы вся вода бралась из центрального колодца и подвергалась тщательному кипячению. Провел осмотр ручья и старой мельницы, но явного источника загрязнения тогда обнаружить не удалось. Пробы воды были взяты и отправлены в районную СЭС, однако результатов анализов, подтверждающих наличие конкретного возбудителя или токсина, я до сих пор не получил.
— Не получили? Очень удобно, — Клюквин скривил губы. — Значит, причина отравления, если это было отравление, так и не установлена? И на каком же основании вы тогда действовали, товарищ Беликов? На основании бабьих сплетен?
— На основании клинической картины, товарищ инспектор! — Роман с трудом подавил нарастающий гнев. — Симптомы у всех пострадавших были схожи и указывали на острое кишечное заболевание или отравление. Люди сейчас берут воду из колодца, кипятят ее, и новые случаи прекратились. Все заболевшие идут на поправку.
— А чем вы их лечили, позвольте полюбопытствовать? — глаза Клюквина хищно блеснули. — Отваром из ромашки и заговорами местной знахарки, о которой я тоже наслышан?
— Я назначал промывание желудка марганцовкой, активированный уголь, обильное питье, — Роман старался говорить четко. — А в наиболее тяжелых случаях, особенно детям, пришлось применить антибиотики.
— Антибиотики?! — Клюквин подался вперед, и его голос зазвенел от негодования. — Вы назначали антибиотики, не имея на руках результатов анализов и не зная возбудителя? Товарищ Беликов, вы хоть представляете себе последствия такого самовольного и необоснованного применения ценнейших государственных препаратов? Это не просто халатность, это вредительство! Товарищ Сталин учил нас беречь каждую копейку, каждую ампулу как зеницу ока, потому что это достояние народа! А вы разбазариваете государственные ресурсы по своему наитию! Думаете, вождю бы понравился такой мелкобуржуазный подход к делу? А если это было вирусное заболевание или отравление химическим веществом? Ваши антибиотики были бы просто бесполезны!
Роман почувствовал, как вспыхнули уши. Его терпение было на исходе.
— Люди могли умереть, товарищ инспектор! — голос его дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Особенно дети! Их состояние было тяжелым, и у меня не было времени ждать результатов анализов из района, которые, как вы сами видите, могли бы и вовсе не прийти или прийти слишком поздно! Это было экстренное решение, продиктованное клинической необходимостью и заботой о жизни пациентов!
— Заботой о жизни, говорите? — Клюквин ядовито усмехнулся. — Или желанием произвести эффект, товарищ Беликов? Показать себя этаким спасителем? Сначала сомнительная операция на грани фола, теперь вот массовое назначение антибиотиков без диагноза… Картина вырисовывается, прямо скажем, безрадостная. Все это будет подробно отражено в моем отчете.
Он снова что-то чиркнул в своей тетради, давая понять, что и этот эпизод он занес Роману в вину. Роман стиснул зубы, чувствуя полное бессилие перед этой стеной бюрократического равнодушия и предвзятости.
Клюквин же, с чувством хорошо выполненной работы и внутреннего триумфа, поднялся.
— Пока достаточно, товарищ Беликов. Я пройдусь, как говорится, по инстанциям, опрошу свидетелей, — он криво усмехнулся, и в его глазах блеснул холодный огонек. — А вы покамест готовьте свои письменные объяснения. Даю вам время до завтра. И чтобы подробно, по всей форме, каждую закорючку учесть!
Он небрежно кивнул и, не прощаясь, вышел из фельдшерского пункта, оставив Романа одного с его страхами и ощущением надвигающейся, неотвратимой беды.
На улице Клюквин вдохнул полной грудью, словно пытаясь избавиться от запаха карболки и нищеты, царивших в этом «очаге здравоохранения». Легкая, самодовольная улыбка играла на его губах.
«Так-то лучше, — думал он, брезгливо обходя лужу. — Порядок должен быть. А этот… Беликов… желторотик!»
Он почти физически ощущал свою власть, свое превосходство над этим молодым, растерянным врачом. То, как тот краснел, как дрожал его голос, как он пытался лепетать какие-то жалкие оправдания про «экстренную ситуацию» и «отсутствие условий» — все это лишь питало самолюбие Клюквина, утверждало его в собственной правоте и значимости.
«Эмоции, — с презрением думал он. — Непрофессионально. Таким не место в советской медицине, где требуется железная дисциплина и неукоснительное следование инструкциям. Ничего, мы ему быстро эти интеллигентские сопли подотрем». Он уже мысленно набрасывал строки будущего разгромного отчета, предвкушая, какое впечатление произведут на начальство его формулировки о «вопиющей халатности» и «преступной самодеятельности».
Его путь лежал к дому Кондратьевых. Клюквин предвкушал разговор с ними не без злорадства. Простые люди, крестьяне — они обычно легко поддаются давлению, путаются в показаниях, особенно если на них как следует надавить авторитетом. Из их слов он наверняка выудит что-нибудь полезное для своего отчета, что-нибудь, что жирным шрифтом подчеркнет некомпетентность этого выскочки Беликова.
Изба Кондратьевых на удивление выглядела крепкой и даже по-своему ухоженной. Чисто выметенный двор, ровные поленницы дров, под окнами цветы. Внутри было небогато, но безукоризненно чисто. Свежевымытые дощатые полы были застелены яркими домоткаными половиками, на столе под вышитой крестиком скатертью — ни пылинки, а из русской печи, занимавшей чуть ли не пол-избы, тянуло умопомрачительным, дурманящим ароматом свежеиспеченного хлеба.
Вся эта незатейливая, но какая-то основательная крестьянская жизнь, этот порядок и даже уют вызывали у Клюквина глухое, скребущее раздражение. Это совершенно не вязалось с его настроем, с его представлением о забитой, темной деревне, где легко вершить правосудие от имени государства. Эта чистота и запах хлеба словно насмехались над его ревизорской миссией.
«Показное, — зло подумал он, скривив тонкие губы. — Специально к приезду начальства вылизали все. Знаем мы эти деревенские хитрости. Думают, разжалобить, слезу вышибить».
Навстречу ему вышел Игнат Кондратьев. Рядом с ним, вытирая руки о передник, стояла его жена, Анна — невысокая, измученная бессонными ночами женщина с покрасневшими от слез, но сейчас тревожно-внимательными глазами. Она держалась с тихим, почтительным достоинством, но ее сведенные у переносицы брови выдавали напряжение.
— Проходите, товарищ начальник, проходите, не побрезгуйте нашей простотой, — Игнат засуетился, указывая на единственную чистую лавку, покрытую цветастым половиком. — Вот, Аннушка, самовар бы нам на стол, гостя дорогого приветить…
— Не нужно самоваров, гражданин Кондратьев, — отрезал Клюквин, небрежно усаживаясь и с неприятным стуком кладя на стол свой пухлый портфель. От него веяло таким казенным холодом, что Анна невольно поежилась. — Я здесь по делу государственной важности, а не чаи распивать. Вы — отец пострадавшего Дмитрия Игнатьевича Кондратьева?
— Так точно, отец я ему, родимый, — кивнул Игнат, и его большие, загрубевшие от работы руки заметно дрожали. Он то и дело оглядывался на жену, ища поддержки в ее взгляде.
— Изложите мне подробно, как все произошло. С самого начала, — Клюквин открыл свою тетрадь, приготовив ручку. — И без этих ваших… деревенских причитаний, будьте любезны. Только факты, как перед Богом.
Игнат начал свой рассказ. Голос его поначалу дрожал и сбивался, но по мере того, как он вспоминал ту страшную ночь, слова его становились тверже, хоть и были полны отчаяния. Он описывал, как Митьке стало плохо ни с того ни с сего, как «живот у него раздуло, почитай что барабан, и криком он кричал, не человечьим, а каким-то звериным», как они сначала пытались лечить его сами, «по старинке, травками разными да молитвами материнскими», как потом, в полном отчаянии, когда уж и дышать перестал почти, «понесли его, как мешок с костями, к молодому доктору, последней нашей надежде».
Анна стояла рядом, молча стиснув руки на груди, и только крупные слезы бесшумно катились по ее щекам, когда муж описывал страдания сына.
— Так вы утверждаете, что ваш сын, так сказать, находился при последнем издыхании и врач Беликов был вашей единственной возможностью? — перебил его Клюквин, когда Игнат дошел до момента операции. В его голосе не было ни капли сочувствия — лишь холодная, протокольная дотошность.
— Помирал, товарищ начальник, истинный крест, помирал! — горячо, почти выкрикнул Игнат, и в голосе его зазвенела отчаянная искренность. — Мы уж и не чаяли его живым увидать после той ночи! Думали, все, отмучился наш Митенька, земля ему пухом… А Роман Алексеевич… он ведь не побоялся! Он один, почитай, голыми руками его из самой могилы вытащил! Мы ему по гроб жизни благодарны будем, и дети наши, и внуки, если Бог даст!
— И я, и я благодарна! — вдруг подала голос Анна, и ее до этого тихий голос зазвенел от подступивших слез и какой-то внезапной материнской ярости, смешанной с отчаянием. Она шагнула вперед, и ее измученные глаза впились в холодное лицо инспектора. — Доктор наш молодой, он ведь как ангел-хранитель для Митеньки нашего! Всю ноченьку над ним простоял! Вы не судите его строго, товарищ начальник, не губите парня! Он ведь из последних сил старался, спасал кровиночку нашу единственную! Разве ж это грех, человека от смерти спасти, пусть и не по всем вашим бумагам да приказам?!
Анна закрыла лицо ладонями и зарыдала в голос, ее плечи сотрясались.
Клюквин брезгливо поморщился, словно от кислого. Эти крестьянские сантименты, эти слезы и благодарности — все это было так предсказуемо и так мешало делу. Ему нужны были факты, обличающие врача, а не оды его мнимому самопожертвованию.
— Меня не интересуют ваши эмоции, гражданка, — ледяным тоном отрезал он, обращаясь к Анне. — Эмоции к протоколу не пришьешь. Меня интересует, соблюдались ли при этом медицинские инструкции и предписания. Был ли поставлен точный диагноз перед операцией? Были ли у врача Беликова соответствующие полномочия и, что немаловажно, стерильные условия для проведения такого сложного оперативного вмешательства? Согласие вашего сына на операцию он получил в письменном виде, за подписью двух свидетелей, как того требует устав?
Игнат и Анна переглянулись, совершенно растерянные и напуганные этими казенными, бездушными словами. Они знали одно: их сын был на краю могилы, а доктор его спас.
— Да какое там согласие, начальник, какие бумаги, когда душа из дитяти вон идет! — пробормотал Игнат, съежившись под тяжелым, немигающим взглядом инспектора. — Мы его умоляли на коленях сделать хоть что-нибудь! Он же помирал у нас на глазах, говорю вам! А про бумаги… разве ж до бумаг было в ту страшную минуту?
— Понятно. Значит, действовал на свой страх и риск, без должного оформления и в антисанитарных условиях, подвергая жизнь пациента дополнительной опасности. Это уже серьезное нарушение, которое будет иметь самые плачевные последствия для вашего, так сказать, спасителя.
Клюквин еще битых четверть часа, словно искусный следователь, пытался выудить из Кондратьевых хоть одно слово, хоть намек на оплошность врача, но эти «темные люди», хоть и тряслись перед ним, как осиновые листья на осеннем ветру, упрямо, с какой-то почти ослиной настойчивостью, твердили одно: «Спас! Он нашего Митеньку спас! Ангел он, а не доктор!»
«Тьфу, деревенщины необразованные!» — мысленно плюнул Клюквин, с резким, показательным щелчком захлопывая свою пухлую тетрадь.
Он чувствовал волну приятного, почти физического удовлетворения. Главное было сделано: вопиющие нарушения со стороны этого выскочки Беликова были им скрупулезно зафиксированы, каждая запятая на своем месте. А слепая, иррациональная благодарность этих простофиль — пустой звук для строгого протокола, лишь забавное подтверждение того, как легко такой вот «спаситель» может пустить пыль в глаза необразованной массе.
«Ловкий манипулятор, этот ваш Беликов, — с холодной, едва заметной усмешкой подумал он, поднимаясь со стула. — Умеет играть на чувствах темных крестьян, ничего не скажешь. Ну да ничего. Мы быстро разберемся в этом деле досконально. Порядок будет восстановлен. И кое-кто за свою самодеятельность ответит сполна, по всей строгости советского закона».
Он обвел избу последним брезгливым взглядом и, не прощаясь, направился к выходу.
Утро следующего дня выдалось для Романа не менее тяжелым, чем предыдущее. Клюквин с раннего утра уже сидел в его кабинете, перебирая бумаги ФАПа с таким видом, будто каждая из них была неопровержимой уликой. Он то и дело отпускал ядовитые замечания, на которые Роман старался не реагировать, чувствуя, как внутри все сжимается от напряжения. Он ждал продолжения допроса, вызова свидетелей, и каждая минута этого ожидания тянулась мучительно долго.
Продолжение этой истории уже опубликовано на канале.
👉 [Читать следующую часть]
Друзья, буду рада видеть вас среди подписчиков канала «Оля Рэй». Впереди много тайн, и мне очень важна ваша поддержка!