Это начало мистического романа
«Фельдшер. Проклятие Тихой реки».
Глава 1. Часть 1.
Есть места, что выбирают нас сами. Они погружают в тень, чтобы в ней, как в коконе, душа исцелилась до прихода настоящей ночи.
Автобус, натужно кашлянув сизым дымом, оставил Романа Беликова на пыльной обочине у самого въезда в Тихоречье. Майское утро дышало свежестью и птичьим гомоном. Воздух был густым, настоянным на запахах влажной после ночного дождя земли, терпкого дыма из печных труб и сладковатого аромата цветущих яблонь, белыми облаками плывущих над заборами.
Тихоречье оказалось именно таким, каким он его и представлял – разбросанные без особого порядка деревянные избы с резными наличниками, где-то подновленными, а где-то совсем обветшалыми. За низенькими изгородями виднелись аккуратные огороды с робко пробивающейся зеленью. Из-за сараев доносилось кудахтанье кур и мычание коровы, которую с первыми лучами солнца выгнали на пастбище.
Роману недавно исполнилось двадцать пять лет. Выпускник ординатуры, присланный в Тихоречье на работу по распределению, он обладал аналитическим складом ума, но по натуре был человеком скромным и немного нерешительным. Эта внутренняя склонность к размышлениям, а не к поспешным действиям, отражалась и в его внешности: невысокий, худощавый, со светло-русыми, вечно чуть растрепанными волосами, он больше походил на прилежного студента-отличника, чем на бывалого сельского доктора.
Роман не спеша шел по единственной, избитой глубокими колеями улице Тихоречья. Люди, завидев незнакомца, с любопытством выглядывали из дворов. Пожилая женщина в ситцевом платье, повязанная белым платком, приостановилась с ведром у колодца:
— К нам, милок? Аль к кому в гости? — голос у нее был скрипучий, но не злой.
— Здравствуйте, — Роман чуть смутился от прямого взгляда. — Я врач новый, в медпункт.
— А-а, дохтур! Ну, доброго здоровьичка тебе, проходи, — женщина сразу заулыбалась, морщинки у глаз собрались в смеющиеся складки. — А то мы уж заждались. Вон он, медпункт-то твой, прямо по улице, не минешь. С крылечком такой, один на все село.
Еще несколько человек по пути кивнули ему, кто-то просто молча проводил взглядом. Чувствовалось, что его приезда ждали.
Фельдшерско-акушерский пункт и впрямь оказался заметным – одноэтажное здание, чуть побольше соседних изб, с крыльцом в три ступеньки. Рядом с ним, под одной крышей, но с отдельным входом, виднелся небольшой дом, очевидно, предназначенный для самого врача. И фельдшерский пункт, и дом рядом с ним выглядели не слишком ухоженно, краска на стенах местами облупилась, а в некоторых окнах виднелись старые, пожелтевшие газеты вместо стекол.
На крыльце Романа уже поджидала немолодая, но еще крепкая женщина в простом домашнем платье и переднике. Лицо у нее было усталое, но глаза смотрели приветливо.
— Роман Алексеевич будете? — спросила она, вытирая руки о передник. — А я Груша, Степанида Грушина. Мне староста велел вас встретить, помочь обжиться.
— Очень приятно, Роман, — он протянул руку, и женщина крепко, по-мужски, ее пожала. — Спасибо, что встретили.
— Да что уж там, — махнула рукой Груша. — Пройдемте в дом сначала, я вам там постель чистую приготовила, да и с дороги поесть надо. А потом уж медпункт глянем.
Дом внутри оказался под стать своему внешнему виду. Старый, давно не жилой. Пахло застоявшейся пылью, сухими травами и чем-то еще, неуловимо-затхлым, как пахнут вещи, которых давно не касалась рука человека. Но в одной из комнат действительно стояла кровать, застеленная свежим, накрахмаленным бельем, а на столе, покрытом цветастой клеенкой, дымилась в чугунке картошка, рядом миска с квашеной капустой и ломоть черного хлеба.
— Вот, не обессудьте, чем богаты, — смущенно сказала Груша. — Печку я с утра протопила, чтоб теплее было. А то ночи еще холодные.
— Спасибо вам огромное, Степанида…
— Да просто тетя Груша зови, — улыбнулась она. — Все тут так кличут. Ты располагайся, мойся с дороги, а я пока в медпункте приберусь немного. А то там… — она махнула рукой, — после старого-то фельдшера, Царствие ему Небесное, почитай, год никто и не заглядывал толком.
Оставшись один, Роман огляделся. Пыль покрывала всё – подоконники, единственный колченогий стул, старый комод с облупившейся краской. Паутина свисала по углам. Но чистое белье и запах простой еды вселяли какую-то надежду. Он поел, стараясь не думать о запустении, умылся ледяной водой из рукомойника и почувствовал себя немного лучше.
Сам фельдшерский пункт, куда он заглянул чуть позже, действительно производил удручающее впечатление. Запах лекарств смешивался с запахом сырости и мышей. На полках разномастные склянки, многие с выцветшими этикетками, некоторые и вовсе пустые. Старая медицинская кушетка была покрыта рваной клеенкой.
«Да, работы тут непочатый край», – вздохнул Роман, понимая, что, несмотря на сильную усталость, ему предстоит до конца дня заниматься уборкой. Завтра его ждут первые пациенты.
***
Глубокой ночью, когда село утонуло в непроглядной, вязкой тьме, а единственным звуком, пробивавшимся сквозь ватную тишину, был далекий, тоскливый вой собаки, в оконное стекло забарабанил яростный, панический стук. Одновременно донесся отчаянный мужской крик, полный такого неподдельного, первобытного ужаса, что Роман подскочил на кровати, как ужаленный. Сердце гулко ухнуло раз, другой, и заколотилось где-то в горле, мешая дышать.
— Доктор! Доктор, есть кто живой?! Помогите, ради Христа, помирает!
Он вскочил, наспех натягивая брюки и холодную от ночной сырости рубаху, все еще не до конца стряхнув остатки тяжелого сна, ощущая, как по спине пробегает неприятный холод. Дрожащими от внезапного пробуждения и дурного предчувствия руками распахнул дверь. На крыльце, в колеблющемся свете едва пробивающейся сквозь тучи луны, стоял взлохмаченный, перепуганный до смерти мужик в распахнутой телогрейке, а за ним еще двое с трудом удерживали обмякшее тело молодого парня, который глухо стонал и неестественно изгибался.
— Что случилось?! — голос Романа прозвучал немного осипшим, но он старался придать ему твердость, профессиональную собранность, которой пока не ощущал внутри.
— Митька мой… Кондратьев… живот скрутило так, что криком кричит, зеленый весь! Помогите, доктор, Христом Богом молю, не дайте помереть! — мужик вцепился в руку Романа ледяными, дрожащими пальцами, и в его голосе слышались слезы и безмерное отчаяние.
В фельдшерском пункте, при скудном, дрожащем свете керосиновой лампы, которую торопливо зажгла прибежавшая на шум, встревоженная тетя Груша, Митька, парень лет двадцати, представлял собой жуткое зрелище. Бледный как полотно, с синевой под глазами и искусанными в кровь губами, он был покрыт холодным, липким потом. Он лежал на старой, продавленной кушетке, поджав ноги к груди, и каждый его прерывистый, судорожный стон отдавался у Романа в ушах тяжелым, свинцовым эхом, вызывая тошнотворную дрожь. Живот был тверд, как доска, и неестественно вздут.
— Давно это с ним? — Роман осторожно попытался прощупать живот, стараясь не причинить лишней боли, но парень лишь сильнее взвыл, изгибаясь всем телом. Взгляд его был мутным, почти бессознательным, не сфокусированным.
— С вечера еще маялся, — шептал отец, его лицо было искажено страхом и безнадежностью, голос срывался. — Думали, съел чего не то… Мать ему и травки какие-то заваривала, подорожник к пупу клала, и углем толченым поила… Все как бабки учили… А к ночи вот как прихватило, света белого не видит… Чисто корчится, как есть грешник на сковороде!
Прободение. Перитонит. Диагноз, сухой и безжалостный, как удар хлыста, пронесся в голове Романа. Здесь, в этих условиях, при свете коптящей керосинки, на продавленной кушетке корчится в агонии живой человек, и эти страшные латинские термины были его приговором. Время шло на минуты, не на часы. Роман это понимал с безжалостной ясностью. Любое промедление, любая попытка транспортировки были бы просто отсрочкой неизбежного, если не ускорением развязки. Действовать нужно было здесь и сейчас, или не действовать вовсе. А он, Роман Беликов, двадцать пять лет, без году неделя врач, должен был стать либо палачом, либо спасителем. Третьего не дано. Оборудования – ноль. Опыта – еще меньше. В институте они препарировали трупы – холодную, покорную плоть, не знающую боли. А это – живое, трепещущее, страдающее тело. Руки его похолодели и задрожали так, что он с трудом мог их контролировать, не от утренней сырости – от леденящего, первобытного ужаса. Мысль о том, что сейчас ему придется вонзить нож в это напряженное, вздутое брюхо, вслепую искать причину, вызвала приступ тошноты, едкая слюна наполнила рот. «Я не смогу. Я убью его». Но за дверью слышался сдавленный плач отца, а на кушентке угасал Митька, и это «не смогу» разбивалось о глухую стену долга. Он был врачом, единственным на десятки проклятых верст. И если есть хоть один шанс из тысячи…
Продолжение этой истории уже опубликовано на канале.
👉 [Читать следующую часть]
Друзья, буду рада видеть вас среди подписчиков канала «Оля Рэй». Впереди много тайн, и мне очень важна ваша поддержка!