«Фельдшер. Проклятие Тихой реки». Глава 3. Часть 2
В предыдущей части над Романом окончательно сгустились тучи. В село прибыл инспектор Клюквин, холодный и непреклонный ревизор. Он объявил экстренную операцию, спасшую жизнь пациенту, преступлением и загнал Романа в ловушку, оставив перед лицом грядущего суда.
(Если вы только присоединились, начните чтение с первой главы)
Вдруг дверь фельдшерского пункта скрипнула. На пороге, запыхавшаяся, с растрепанными от долгой дороги рыжими волосами и с огромными, широко раскрытыми от волнения глазами, стояла… Люда. В руках у нее был небольшой, видавший виды чемоданчик, а на щеке — смазанный след от дорожной пыли. Она выглядела измученной, но в то же время в ее взгляде светилась отчаянная решимость.
— Рома! — выдохнула она, и в ее голосе смешались и безмерная радость, и тревога. — Рома, я приехала!
Роман замер, не веря своим глазам, ручка выпала из его ослабевших пальцев. Люда! Здесь! В эту самую минуту, когда, казалось, весь мир ополчился против него. Это было так неожиданно, так невероятно, что на мгновение ему показалось, что это очередной обман измученного сознания, галлюцинация, вызванная бессонницей и страхом.
Огромная, почти болезненная волна радости захлестнула его, но тут же сменилась ужасом при мысли о Клюквине, который с нескрываемым изумлением и крайним неодобрением уставился на вошедшую девушку. Это был, пожалуй, самый неподходящий, самый катастрофический момент для ее приезда.
— Людмила… ты… как ты здесь? — только и смог выговорить он, медленно поднимаясь ей навстречу, чувствуя, как ноги становятся ватными, а сердце колотится где-то в горле.
— Твое письмо… оно так напугало меня, Рома, — быстро заговорила она, подбегая к нему и не сразу замечая или инстинктивно игнорируя застывшую фигуру Клюквина. В ее голосе дрожали слезы. — Я не могла больше ждать! Сдала сессию досрочно, последние два экзамена автоматом поставили, слава богу… Сказала маме, что еду на практику под Смоленск, в заповедник какой-то… Она бы меня ни за что не отпустила, если бы правду узнала! Я так испугалась за тебя, Рома!
Роман на мгновение растерялся.
— Люда, это же… это же чистое безумие! Как ты могла?! Одна, в такую даль, обманув мать… — начал было он с упреком, но, увидев ее полные слез и беззаветной любви глаза, ее дрожащие губы, почувствовал, как вся его напускная строгость, все его страхи на мгновение отступают перед этим всепоглощающим чувством.
Он не мог больше сдерживаться. Он шагнул к ней, крепко, почти до боли, обнял, уткнувшись лицом в ее пахнувшие ветром, дорогой и чем-то неуловимо родным волосы, и поцеловал так, словно от этого поцелуя зависела вся его жизнь. В этот момент для него не существовало никого и ничего — только она, его Люда, его неожиданное, такое хрупкое спасение.
— Кхм… Кхм! Весьма занимательная сцена! — раздался за их спинами громкий, нарочито сухой и полный яда кашель.
Роман и Людмила резко отстранились друг от друга, как пойманные на месте преступления школьники. Клюквин стоял, скрестив руки на груди, и на его лице было выражение крайнего недоумения, смешанного с плохо скрытым злорадным удовлетворением. Он смотрел на них так, словно только что стал свидетелем чего-то совершенно непотребного.
Люда наконец осознала присутствие третьего лица и растерянно, с испугом посмотрела на этого строгого, неприятного человека, инстинктивно чувствуя исходящую от него угрозу.
— Какая… эээ… пылкая встреча, товарищ Беликов, — его голос сочился сарказмом, а в глазах плясали недобрые огоньки. — Не отвлекаю вас от более… насущных, так сказать, дел? Или фельдшерско-акушерский пункт у нас теперь превратился в место для амурных утех и свиданий на скорую руку? Очень, очень показательно.
Он смерил Люду ледяным, оценивающим взглядом с головы до ног, от которого та невольно поежилась, но тут же вызывающе вскинула голову.
— А вы, молодая особа, полагаю, и есть та самая… муза, которой товарищ Беликов так подробно описывает в письмах свои… врачебные подвиги и душевные терзания? Очень похвально, очень… своевременно вы прибыли. Такое поведение, товарищ Беликов, — он снова обратился к Роману, и в его голосе зазвучал металл, — я бы назвал, мягко говоря, вопиюще безнравственным и компрометирующим высокое звание советского врача! Это обстоятельство, несомненно, найдет свое самое подробное отражение в моем отчете, будьте уверены!
Он самодовольно хмыкнул, явно наслаждаясь произведенным эффектом и замешательством молодых людей. Затем, словно на вершине своего маленького, грязного триумфа, он повернулся к двери, где уже топталась вызванная им тетя Груша, с тревогой прислушивавшаяся к происходящему.
— А теперь, гражданка Грушина, — его тон стал подчеркнуто официальным, не предвещающим ничего хорошего, — пройдемте-ка в кабинет. Нам необходимо безотлагательно продолжить опрос важнейших свидетелей по делу врача Беликова.
Тетя Груша вошла, заметно волнуясь, но стараясь держаться прямо. Было видно, что она не выспалась.
— У меня внучек родился, Роман Алексеевич, — успела она шепнуть Роману, пока Клюквин рылся в своих бумагах, и в ее голосе смешались и радость, и тревога. — Дочка совсем измаялась, одна ведь, муж-то в городе на заработках. Помогать надо, а тут еще вызовы эти бесконечные, да и в ФАПе без меня никак…
Роман только сочувственно кивнул, еще острее ощущая свою вину перед этой доброй, самоотверженной женщиной. Он знал, что тетя Груша помогает ему совершенно бескорыстно, не получая за это ни копейки, просто из доброты душевной и уважения к его труду.
— Итак, гражданка Грушина, — начал Клюквин, усаживаясь и сверля ее своими холодными, колючими глазами. — Вы, как я понимаю, были единственным, так сказать, ассистентом врача Беликова во время проведения им весьма сомнительной операции гражданину Кондратьеву. Извольте описать мне подробно, что именно вы видели и что, по-вашему, делал врач, а чего не делал, но должен был бы сделать.
Тетя Груша, поначалу немного теряясь и сбиваясь под его тяжелым, давящим взглядом, говорила правдиво и по существу. Она рассказала, как прибежал отец Митьки, как парень был плох, «чисто не жилец уж был, весь синий, как есть покойник», как доктор метался, пытаясь что-то сделать, как он решился на операцию, потому что «другого-то выхода, почитай, и не было у него, помер бы парень у них на руках как пить дать».
— Так, значит, врач Беликов сам вам сказал, что другого выхода нет, и сам принял решение резать? — тут же вцепился Клюквин, его ручка забегала по бумаге. — Он не пытался организовать немедленную транспортировку в районную больницу, как того требуют все инструкции? Не связывался с районом для получения указаний от вышестоящего начальства, прежде чем хвататься за нож?
— Да какая там к лешему транспортировка, товарищ начальник! — вдруг с неожиданной твердостью и даже вызовом в голосе ответила тетя Груша, и ее обычно спокойные глаза сверкнули праведным гневом. — Парень-то на глазах уходил, душа из него вон летела! Пока бы мы лошадь запрягли, пока бы дотряслись по нашим дорогам, которые и дорогами-то назвать язык не поворачивается, — одни косточки бы от Митьки и довезли, на поминки! А насчет связи… так у нас и телефона-то отродясь в фельдшерском пункте не бывало, вы ж видите сами, в какой мы тут… Богом забытой дыре живем. Или вы думаете, у нас тут голуби почтовые с депешами в район летают, как в кино?
Клюквин побагровел от такой неожиданной и откровенной дерзости.
— Вы мне тут не указывайте, гражданка Грушина, как мне мою работу делать и какие вопросы задавать! — рявкнул он, стукнув кулаком по столу так, что склянки на полках жалобно звякнули. — Ваше дело — отвечать по существу заданных вопросов, а не защищать тут всяких… самозванцев от медицины, которые людей на тот свет отправляют без спросу и без правил, прикрываясь вашей темнотой!
— А вы бы, мил человек, не резали, когда дите на глазах у вас синеет и последним дыханием хрипит, а помощи ждать неоткуда?! — не испугалась тетя Груша, и в ее голосе зазвучал такой неподдельный металл, что Клюквин невольно отшатнулся. — Доктор наш молодой, Роман Алексеевич, он, может, и без году неделя врач, да сердце у него золотое, за каждого больного переживает, как за родного сына! А вы тут ходите, вынюхиваете, будто он злодей какой али вредитель государственный! Он жизнь спасает потом и кровью своей, а не бумажки ваши казенные с важным видом перебирает, как некоторые, прости меня Господи, за такие слова!
— Молчать! — Клюквин вскочил на ноги, его лицо исказилось от ярости. — Я вас предупреждаю, гражданка! За такие слова и под суд пойти можно, за оскорбление представителя власти при исполнении! Я все это запишу!
Его бесило это непреклонное упрямство простых людей, их слепая вера в этого мальчишку-врача. Его раздражала эта их деревенская солидарность, эта готовность стоять горой за того, кто, по его, Клюквина, мнению, был обычным нарушителем, возомнившим о себе невесть что. Он чувствовал, как почва уходит у него из-под ног, как его тщательно выстроенная обвинительная конструкция рассыпается от этих простых, но таких искренних и неожиданно смелых слов.
До позднего вечера Клюквин с каким-то остервенением составлял свои бумаги. Он сидел за столом Романа, скрипя пером, заполняя графу за графой в акте проверки, то и дело бросая злобные взгляды на Романа и Люду, которые молча сидели на лавке в углу, стараясь не встречаться с ним взглядом. Люда держала Романа за руку, и это простое прикосновение было для него единственной поддержкой в этой гнетущей атмосфере.
Наконец, Клюквин с удовлетворением отложил ручку.
— Что ж, товарищ Беликов, — он поднялся, собирая свои бумаги в пухлый портфель. Голос его был полон плохо скрываемого торжества. — Материалы по вашему делу собраны. И, смею вас заверить, они весьма и весьма неутешительны. Отчет мой будет представлен областному начальству в кратчайшие сроки. И я лично прослежу, чтобы выводы были сделаны самые серьезные. — Он сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом. — Так что готовьтесь, молодой человек. Ваша, так сказать, самодеятельность в этом Тихоречье даром вам не пройдет. Советская медицина не терпит дилетантства и нарушения инструкций. Ждите официального вызова. Расправа, смею вас уверить, будет скорой и справедливой.
Он еще раз обвел их тяжелым взглядом, задержав его на мгновение на Люде с выражением откровенного осуждения, и, не прощаясь, вышел из фельдшерского пункта, оставив за собой звенящую тишину и леденящий душу холод.
Роман и Люда еще долго сидели молча, не в силах нарушить эту гнетущую тишину. Потом Роман поднял на нее глаза, полные такой муки и безысходности, что у Люды защемило сердце.
— Вот так, Люда, — глухо сказал он. — Кажется, это конец.
Она крепче сжала его руку.
— Не говори так. Мы что-нибудь придумаем. Ты спас человека, это главное. И они не могут этого не понимать.
Но в ее голосе, несмотря на всю старательную бодрость, звучала такая же тревога, какая ледяным обручем сковывала сейчас сердце Романа.
✍️ Роман находится в стадии написания.
Работа над новой главой уже кипит, и продолжение выйдет на следующей неделе.
Друзья, предлагаю вам стать соавторами этой истории.
Как вы думаете, чем для Романа обернётся приезд инспектора? Какие испытания ждут главных героев в Тихоречье?
Пишите свои версии развития сюжета в комментариях, самые интересные идеи я обязательно возьму на заметку.
🔔 Подписывайтесь на канал «Оля Рэй», чтобы не пропустить выход новой главы. Ваша поддержка для меня очень важна!