Вы наверняка слышали эту историю. Её рассказывают шепотом на экскурсиях, смакуют в дешевых статьях и передают из уст в уста, словно страшную тайну. Крышка гроба, исцарапанная изнутри ногтями. Скелет, скрюченный в неестественной позе. Гримаса ужаса на черепе. Великий писатель Николай Васильевич Гоголь, очнувшийся в темноте и сырости могилы, задыхающийся, кричащий в глухую землю, пока наверху, в слякотной Москве, течет обычная жизнь.
Чушь.
Простите мне мою резкость, но как историк, отдавший архивам добрую половину жизни, я испытываю физическую боль, когда слышу этот бред. Есть что-то глубоко порочное в том, как мы, потомки, превращаем трагедию гения в бульварный ужастик. Мы отказываем Гоголю в праве на достойную смерть, подменяя её дешевой мистикой в духе второсортных голливудских триллеров.
Давайте-ка отложим в сторону эмоции и городские легенды.
Я предлагаю вам пройтись по сухим, пыльным, но абсолютно честным фактам. Посмотрим на документы, на свидетельства очевидцев и разберемся, наконец, откуда растут ноги у этого мифа и почему он так живуч.
Начнем с конца.
Точнее, с того самого февраля 1852 года. Москва, зима, усадьба на Никитском бульваре. Гоголь умирает. Это не было внезапно. Это не был летаргический сон, свалившийся на здорового человека. Николай Васильевич болел долго и мучительно. Он угасал на глазах у десятков людей. Врачи, друзья, слуги — все они видели, как жизнь капля за каплей покидает это изможденное тело. Двадцать первого февраля, около восьми утра, всё закончилось.
И вот здесь вступает первый и, пожалуй, самый важный свидетель, чьи слова перечеркивают все дальнейшие домыслы.
Скульптор Николай Рамазанов. Человек искусства, профессионал, знающий анатомию лучше, чем многие лекари того времени. Его вызвали снимать посмертную маску.
Представьте себе эту сцену. Тишина в доме, запах ладана и лекарств. Рамазанов подходит к телу. Он должен наложить гипс на лицо писателя. Если бы Гоголь был в летаргическом сне, его кожа была бы теплой, мягкой, эластичной. Но Рамазанов оставляет нам четкое, недвусмысленное описание: ткани уже начали меняться. Начался процесс разложения. Именно так. Скульптор, работавший с телом, прямо указал: признаки тления были очевидны. Никакого «жизненного оцепенения», никакого сна. Человек был мертв. Окончательно и бесповоротно.
Тело предали земле двадцать четвертого февраля на кладбище Данилова монастыря. И, казалось бы, на этом история должна была закончиться. Великий русский писатель упокоился с миром.
Но Гоголь не был бы Гоголем, если бы не оставил нам загадку. И виноват в возникновении легенды, как ни парадоксально, он сам.
Дело в том, что Николай Васильевич страдал тафофобией. Это панический, иррациональный страх быть погребенным заживо. В девятнадцатом веке, кстати, фобия довольно распространенная — медицина тогда частенько ошибалась, и газеты пестрели жуткими историями. Гоголь, с его тонкой, издерганной нервной системой, воспринял этот страх близко к сердцу. Он не просто боялся — он был одержим этой мыслью. В своем завещании он черным по белому написал: «Не хоронить, пока не появятся явные признаки разложения».
Он просил друзей быть внимательными. Он говорил о своих обмороках, о замедленном пульсе. Он сам подготовил почву для будущих сплетен. Представьте: гений просит не закапывать его, потому что боится проснуться в гробу. Проходит время, и обыватель думает: «А вдруг его не послушали? Вдруг врачи ошиблись?». Слова завещания стали тем зерном, из которого спустя десятилетия выросло ядовитое дерево мифа.
Но настоящий взрыв произошел гораздо позже.
Перенесемся в 1931 год. Советская власть, борьба с религией, перекройка старой Москвы. Данилов монастырь закрывают, кладбище ликвидируют. Останки великих людей — Гоголя, Хомякова, Языкова — решают перенести на Новодевичье кладбище.
Эксгумация. Само это слово звучит казенно и холодно. На деле же это было довольно сумбурное мероприятие. Вечер, сумерки, группа писателей, сотрудников НКВД и могильщиков. Никакой современной криминалистики, никаких стерильных условий. Вскрывают склеп. Поднимают гроб. Крышка прогнила, доски рассыпаются.
И вот тут начинается самое интересное. Когда останки открыли, присутствующие увидели нечто странное. Череп скелета (по одной из версий, черепа вообще не было, но это отдельная детективная история, которую мы сейчас оставим в стороне) был повернут набок. Сам костяк лежал неестественно, словно человек пытался перевернуться.
По толпе прошел шепот. Кто-то из писателей, кажется, Владимир Лидин, человек с богатой фантазией и не самым строгим отношением к истине, позже распишет это в красках. Мол, и обшивка гроба была изодрана в клочья, и на внутренней стороне крышки виднелись глубокие царапины от ногтей. Картина вырисовывалась жуткая: Гоголь очнулся, бился в тесном деревянном ящике, сдирал кожу с пальцев, пока не закончился воздух.
Звучит убедительно? Для любителя мистики — да. Для историка и судмедэксперта — ни капли.
Давайте включим логику и знания физики.
Прошло почти восемьдесят лет. Восемьдесят лет в сырой московской земле. Вы представляете, что происходит с деревом и тканью за такой срок? Гроб не стоит в вакууме. Доски гниют, проседают под давлением грунта. Боковые стенки подламываются. Крышка опускается. Под воздействием этого давления скелет неизбежно смещается. Голова, которая держалась на уже истлевших шейных позвонках, просто скатывается набок под действием гравитации.
Это банальная механика разложения.
Никакой мистики. Скелет "перевернулся" не потому, что Гоголь ожил, а потому, что гроб разрушился. А что касается «царапин на крышке» и «изодранной обшивки»... Послушайте, через восемьдесят лет от внутренней обивки остается лишь труха и плесень. Разглядеть там следы ногтей невозможно физически. Это поздняя выдумка, литературная обработка, которую Лидин и другие "очевидцы" пустили в народ ради красного словца. Им хотелось быть причастными к тайне, хотелось добавить перца в серую советскую действительность.
Нет ни одного протокола, ни одного официального акта 1931 года, где было бы зафиксировано, что тело имеет признаки прижизненной борьбы. Все документы говорят об одном: перенос праха состоялся. Всё остальное — мемуары, написанные спустя годы, когда память уже услужливо подсовывает яркие, но ложные образы.
Почему же мы так охотно верим в эту ложь? Почему легенда о похороненном заживо Гоголе живет уже почти столетие и не собирается умирать?
Ответ, мне кажется, кроется в нашей психологии. Мы не хотим, чтобы Гоголь был просто человеком. Нам мало его книг. Нам нужен Гоголь-персонаж, Гоголь-мистик, человек, который общался с чертями и виями. Его смерть должна быть продолжением его творчества — страшной, загадочной, нелепой. Смерть от истощения в теплой постели кажется нам слишком банальной для автора «Мертвых душ». А вот пробуждение в могиле — это финал, достойный его пера. Мы проецируем на него свои страхи и жажду чуда, пусть и чудовищного.
К тому же, сама тема погребения заживо в XIX веке была мощнейшим культурным триггером, а в XX веке стала городской легендой. Это архетипический страх — оказаться в темноте, без выхода, без помощи. Приписывая этот кошмар Гоголю, мы как бы проживаем этот страх через него, делаем его осязаемым.
Но правда, дамы и господа, куда прозаичнее и одновременно трагичнее.
Николай Васильевич Гоголь, великий русский писатель, умер от тяжелой болезни, сопровождавшейся глубоким душевным кризисом. Он уходил мучительно, но он был мертв, когда его опускали в могилу. Его страхи не оправдались. Его завещание было исполнено, пусть и не так буквально, как он хотел, но с полной уверенностью в его кончине.
Всё, что накручено вокруг этого — царапины, перевернутый гроб, немой крик — это лишь пыль, которую мы сами набросали на его надгробие. Это неуважение к памяти реального человека, который заслужил покой, а не роль главного героя в посмертном ужастике.
Иногда мне кажется, что Гоголь, с его едкой иронией, посмеялся бы над нами. Над тем, как мы, люди XXI века, имея доступ к архивам и науке, продолжаем верить в сказки, придуманные скучающими литераторами в 1930-х годах. Но потом я думаю о том, как он боялся именно этого — не смерти, а беспомощности и забвения истины. И смех застревает в горле.
История не терпит сослагательного наклонения, но она не терпит и вранья. Гоголь умер. Гоголя похоронили. Точка. Оставьте его в покое. Читайте его книги, а не сплетни о его костях. В «Мертвых душах» жизни больше, чем во всех этих байках про вскрытые могилы.
А как вы относитесь к подобным историческим мифам? Верите ли вы, что дыма без огня не бывает, или согласны, что факты важнее красивой легенды? Напишите в комментариях, мне действительно интересно узнать ваше мнение.
Спасибо, что дочитали до конца. Если вам близок такой подход к истории — без шелухи и прикрас — поставьте лайк и подпишитесь.
---