— Клаудия! — Альберт выглянул из кухни в коридор. — Ты чего? Идём завтракать! Хотя… — он взглянул на дорогие часы на запястье, — уже обедать пора.
Он стоял в дверях, и его фигура в простой домашней рубашке и брюках на фоне этой дворцовой обстановки казалась одновременно уместной и чужой. «Он здесь дома, — подумала я. — А я — гость. Неожиданный и неловкий».
— Ты… где моя сумка? Неси! — Я прошла в кухню, стараясь не смотреть на изразцовую печь в углу (печь! в московской квартире!) и на сверкающую медью вытяжку.
— Сейчас! — Он бросился в мою комнату и через мгновение вернулся, волоча хозяйственную сумку из прочной ткани.
— Вот!
Я открыла сумку на замке-молнии и стала доставать привезённые припасы. Ведь собиралась-то я жить в гостинице, питаться экономно, потому и прихватила из дома кое-что: банки, пирожки, даже маленький кипятильник на всякий случай и свою большую кружку с ложкой.
— О-о-о! — Он с наслаждением вдохнул знакомый, щемящее родной запах. — Мои любимые! С капустой! А эти… с повидлом?
— Да, — кивнула я, выкладывая на стол свёртки. — Там ещё немного с мясом есть. А это… наши грибы. Ты ж так и не… — я осеклась на полуслове, резко одернув себя. Я вспомнила, как мы планировали в конце лета сходить в лес, как он спрашивал, какие грибы съедобные, как обещал сплести настоящее лукошко. Не случилось. Ничего не случилось. — Белые. Солёные.
— Спасибо, — сказал он тихо, принимая банки. Его пальцы скользнули по моим, и он, кажется, задержал прикосновение на секунду дольше, чем нужно. В его глазах, когда он поднял их на меня, была такая бездонная, вселенская тоска, что у меня в груди что-то ёкнуло.
— И ещё это… — я полезла в сумочку, предварительно достав оттуда толстый конверт. Я заранее положила туда деньги, вырученные за его часть урожая. Сами же деньги, конечно, путешествовали со мной в самом надёжном месте — в специально сшитом кармашке в лифчике. При моём солидном четвёртом размере это был идеальный, непотопляемый, несгораемый сейф. Банковская ячейка отдыхает.
— Что это? — он смотрел на конверт с недоумением.
— Деньги. За овощи с твоего огорода. И… за проживание потом отдам. За свет, воду… — я старалась говорить сухо, деловито, но голос выдавал неловкость.
— Клаудия! — Он отшатнулся, будто я предложила ему что-то непристойное. — Я же помню, как ты на меня смотришь после всего… и я всё объясню, обязательно! Но… деньги! Возьми, отдай детям! Им нужнее. А у меня… у меня есть. Недавно получил гонорар за статью, её за границей опубликовали. Репетиторством немного подрабатываю — готовлю абитуриентов. Да и пенсия приличная, сбережения остались. Пожалуйста, не надо! Не обижай меня так… Хотя… — он горько усмехнулся, — я, наверное, заслужил. Думал, что такой умный, всё просчитал…
— Так! — оборвала я его, чувствуя, как внутри снова начинает шевелиться тот самый, предательский червячок жалости. Он стоял передо мной, этот высокий, учёный муж, и казался вдруг таким… сломанным. Словно у него за одну ночь отняли не только покой, но и уверенность, крылья. Из степенного орла превратился в промокшего, растерянного воробья на голой ветке. — Ты меня баснями кормить будешь? Кофе-то остыл уже?
— Прости! Конечно! — Он засуетился, забегал. — Кушай, пожалуйста. Я старался.
Он поставил передо мной тарелку с аккуратной яичницей-глазуньей, рядом — тонко нарезанную колбасу, сыр, масло в маслёнке. И даже… икру в маленькой, изящной хрустальной вазочке. На столе стояла корзинка с выпечкой, баночка джема и неизменная, уже ставшая привычной, красивая коробка конфет. «Куда ж без них», — мысленно усмехнулась я. А кофе… Я поднесла чашку к лицу, вдохнула густой, бархатистый аромат, и рот мгновенно наполнился слюной. Приучил, зараза, к хорошему!
Ели мы молча. Он украдкой поглядывал на меня, думая, что я не замечаю. «Смешной, — думала я, разламывая круассан. — И как он только в лаборатории-то руководил? Студентам лекции читал? Должно быть, они его в грош не ставили с такой-то неуверенностью».
— Клаудия, отдохни с дороги, — осторожно предложил он, когда я отодвинула тарелку. — Может, ванну примешь? Я там припас… шампуни, соли. На свой вкус. И у нас сегодня встреча с адвокатом в пять.
— Отдыхать не хочу, — отрезала я. — Ванну — вечером. Сейчас мне надо позвонить. Где тут поблизости есть переговорный пункт или…
— Телефон в коридоре, — он кивнул в сторону прихожей. — Прямой, городской. Я выйду, если…
— Нет! — резко сказала я, потом смягчила тон. — У меня секретов нет. Просто обещала сыну и дочери набрать. Ей, Лизе, волноваться нельзя.
— Я помню, — тихо сказал он. — А когда… скоро уже?
— Да. Недели две, не больше. Надо успеть здесь всё побыстрее закончить. Там же хозяйство на куму бросила. И Борис теперь на два двора работник — может, хоть похудеет ваш участковый! — Я невольно улыбнулась, представив упитанного Борьку, кряхтящего под мешками, сеном.
— Я сегодня утром уже с ним разговаривал. Они там справляются, не волнуйся.
Так вот оно что. Мысль пронзила меня как иголка.
—Так это он тебе… про меня? Номер поезда, вагон?
— Не обижайся на него, — взмолился Альберт. — Он же друг. Хотел как лучше. И я… Клаудия… — он внезапно протянул руку через стол и накрыл своей ладонью мою, лежавшую рядом с чашкой.
Я замерла. Время будто остановилось. Сердце сделало один гулкий, тяжёлый удар где-то в горле, а потом застучало с бешеной частотой. Его рука была тёплой, сухой, пальцы длинными и нервными. Я выдержала паузу в одну, две секунды, а потом сделала вид, что ничего не произошло. Спокойно отняла руку, взяла бокал с остывающим кофе, потянулась за конфетой. «Нет, — сказала я себе строго. — Не сейчас. Никогда».
После завтрака, пока хозяин убирал со стола и мыл посуду (он наотрез отказался от моей помощи — «Ты гость!»), я позвонила домой. Мне отвечала Лиза, звонкая и живая. Саша был на работе. Я коротко описала обстановку: «Доехала хорошо, Москва, вокзал…» А потом, запинаясь, пробормотала: «Остановилась… у Альберта Львовича. В квартире».
Мне было дико неловко. Я чувствовала себя так, словно совершила что-то предосудительное, аморальное. Я, деревенская одинокая мать, в возрасте, остановилась в квартире у холостого мужчины! Да мы даже не родственники! Только соседи… бывшие соседи.
— Мамуль! Да это же здорово! — в трубке раздался её весёлый, одобрительный смех. — Ну ты чего? Он же интеллигентный, порядочный мужчина! Да и вообще… — её голос стал серьёзнее, — пора тебе уже помириться с ним. Что это за кошка такая между вами пробежала? Ну, может, он и правда хотел нас всех защитить, вот и молчал? Он же не злой!
Она знала всю историю. Как было скрыть, если меня вызвали в суд? Лиза… она тогда, когда я в сердцах и уже с юмором рассказала ей о своих «подвигах», не испугалась, а рассмеялась и сказала, что гордится мной. Сказала, что сама бы так поступила, не оставила бы Сашу одного.
«Так-то ж Саша! — мысленно возразила я ей сейчас. — Муж! Любимый! А я кого защищала? В первую очередь себя, свой дом, свой покой! Ну и… Альберта, может, немного…»
Поговорив с дочкой и пообещав звонить каждый день, я решила всё же освежиться, смыть липкую дорожную пыль, запах вагона. Взяла свой халат и чистое бельё.
— Как тут всё работает? Я хочу в душ, — заявила я, появляясь на кухне. Хозяин в полосатом фартуке (смешной вид!) вытирал тарелку. — Тебе, кстати, привет от Лизы передали.
— Спасибо, — он улыбнулся, и лицо его на мгновение просветлело. — Идём, всё покажу.
Он повёл меня в ванную, и по дороге его рука снова легла на мою спину, направляя, касаясь плеча, локтя. Прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но каждое из них отзывалось во мне странным, смутным электрическим разрядом. Его руки были мягкими, но горячими, живыми.
Он подробно, как инженер, объяснил, как регулировать температуру в душе, показал полочку, заставленными флаконами с шампунями. Даже новую, не распакованную мочалку и зубную щетку в упаковке приготовил. «Ну, Борис, видно, совсем ему мозги запудрил», — подумала я с досадой.
Помылась. Горячая вода смыла не только пыль, но и часть скованности, напряжение долгой дороги. Словно сто пудов с плеч свалилось. Прополоскала бельё под краном. И встала в растерянности. А куда его вешать-то? Стою, как дура, с мокрыми тряпками в руках. Не вешать же мне свои трусы и лифчик тут на роскошную, винтажную батарею под мраморной столешницей?
— Альберт! — позвала я, выглянув в коридор. — А где ты…
— Клаудия! — он появился мгновенно. — Вешай всё там же, в ванной, на полотенцесушитель. Он тёплый. И не стесняйся, пожалуйста. Я же взрослый человек, всё понимаю. Да и… прости… — он вдруг смущённо улыбнулся, словно я поймала его на чём-то предосудительном, — ты ж у себя во дворе всё бельё сушила… на верёвке. На виду.
Я почувствовала, как по щекам разливается густой, горячий румянец. Точно! Я ведь вешала всё во дворе, под солнцем. И простыни, и полотенца, и… всё остальное. И он, конечно, видел. Не специально, просто мимоходом. «Вот я дура, и курица деревенская, — сгоряча подумала я. — Одним местом думаю». Смущённо повесила вещи на хромированную трубку, старательно прикрыв их сверху большим банным полотенцем.
— Клаудия! — позвал он из гостиной, когда я вышла, приглаживая влажные волосы. — Присаживайся, вот сюда, — он указал на глубокое, мягкое кресло у камина (камин!, декоративный, но всё равно). — Смотри, план на ближайшие дни. Сегодня в пять — адвокат. После, если не будет поздно и ты не устанешь, можем прогуляться по Старому Арбату. Вечером там очень душевно. Сейчас везде уже новогодняя иллюминация висит, красиво. Поужинаем… там много кафе, ресторанчиков. Выберем что-нибудь. Завтра… — он взял со стола два билета, — я купил билеты в театр. В мамин. Ты же любишь театр, рассказывала. Покажу тебе его, он недалеко. Сейчас идёт «Укрощение строптивой». В воскресенье сходим на вернисаж в один дом-музей, там выставка интересная. А в понедельник… в понедельник суд. После него… посмотрим по настроению. Дальше…
— Подожди, подожди! — я подняла руку, останавливая этот поток. — А суд разве не один день? Я тут… мне что, тут вечность жить? У меня дома дела!
— Я не знаю, сколько продлятся заседания, — он развёл руками, и его лицо снова стало озабоченным. — Это не от меня зависит. Адвокат говорил, что может занять несколько дней. Могут и отложить, если что-то. Так что… — он вздохнул.
— Да и… — я смущённо потрогала рукав своего халата, — я для театра не одета. И ресторан… Может, лучше дома? Я ужин приготовлю…
— Клаудия! — он посмотрел на меня с таким искренним удивлением, что мне стало ещё неловче. — Ну что за комплексы! Ты прекрасно выглядишь! Правда! Мы же идём не наряды демонстрировать, а искусство смотреть. У меня тоже смокинг где-то в шкафу пылится, и костюмы… неновые — Он замолчал, и его взгляд стал изучающим, мягким. — Вот только… ты что-то изменилась. Очень. Похудела? Или я… просто соску ... так давно тебя не видел?
Щёки мои снова предательски вспыхнули под его пристальным взглядом. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки — не от холода, а от этого внезапного, неловкого внимания. «Да что ж это такое творится? — в смятении подумала я. — Это столица так на меня действует? Или… он?»