Поединок начинается с солонки. Я это запомнила. Артём положил ту папку на кухонный стол, аккурат между солонкой и Настиным рисунком, где зелёное солнце с глазами. В папке — половина бабушкиной квартиры на Комсомольской. Вторая половина, ясное дело, уже вовсю обживалась его сестрой Светой. Но мы тогда ещё этого не знали. Мы верили в сценарий «продадим — купим своё». Наивные.
Света ответила на его звонок с таким радушием, будто он звонил её поздравить с новосельем. Что, в общем-то, так и было.
— Братик! Я как раз тут шторки вешаю, те, что бабушка в шкафу берегла. Непонятно, для кого копила.
Артём стоял у окна, а я в это время вытирала пыль с подоконника в нашей съёмной двушке и ловила обрывки разговора. По спине мурашки побежали от слова «шторки». Не «занавеси временно поставила», а «шторки вешаю». Глагол совершенного вида. Приговор.
Потом был её визит. Не к нам, нет. Мы приехали к ней, на тот самый третий этаж. Она открыла дверь в растянутых домашних штанах, за спиной висели те самые, светлые в цветочек, шторы. В комнате уже стоял её розовый торшер и лежал коврик с оленями, которого у бабушки отродясь не было. Маринка, её дочка, катала машинку по паркету, который их дед когда-то натирал мастикой до блеска.
— Ну, входите, чего стоим, — улыбнулась Света, будто мы гости. На кухне пахло не бабушкиными пирогами, а новым силиконовым герметиком. Она как раз заделывала щель у раковины.
Артём молча ходил по комнатам. Он смотрел на потолок, в котором когда-то чинил проводку с дедом, на дверной косяк с его засечками роста. Теперь рядом висели ростки Маринки. Его прошлое стремительно замазывалось герметиком и завешивалось розовым тюлем.
— Свет, нам надо поговорить про варианты, — выдавил он наконец.
— Какие варианты? — она вытерла руки об тряпку, взгляд стал острым, как кончик тюбика. — У меня, между прочим, ребенок. И садик через дорогу. И работа. Ты хочешь, чтобы мы на улице оказались?
— Я хочу понять, где в этом всем наше с детьми место. В съёмной коробке на Заречной?
— Ой, Артём, не начинай, — вздохнула она, повернулась к раковине, демонстративно склонившись над ней. Диалог был окончен. Её коронный номер: разворот спиной. Эффективно.
Следующий акт — приезд свекрови, Зинаиды Петровны. Она не стала ждать приглашения. Вошла, повесила пальто на наш единственный крючок, который тут же отвалился под тяжестью каракуля.
— Лопнуло всё, — констатировала она, глядя на крючок, а потом на нас.
Она села на диван, раздавив Ваниного плюшевого зайца. Не обратила внимания.
— Мне Света плачет в трубку. Вы её, выходит, прижать хотите? К стенке? Женщину с ребёнком?
Я стояла у порога кухни и думала о том, что мы с Артёмом, по её логике, видимо, не с детьми. Мы просто фон, статисты в её спектакле под названием «СветиноСтрадание».
— Мам, тут речь не о прижиме... — начал Артём.
— О чём тогда? О деньгах? — она всплеснула руками. — Ты мужчина! Голова семьи! Ты должен обеспечить, а не с родной сестры последнее тянуть. Отец бы сгорел со стыда.
Она ушла, оставив в воздухе фразу «сгорел бы со стыда» и запах дешёвых духов. Артём сидел, сжав кулаки, и смотрел в пол. Ваня тихо подошёл, поднял своего раздавленного зайца.
— Пап, а почему бабушка всегда злая?
Точку поставил не юрист. Юрист был потом. Точку поставил его коллега, Сергей, в служебной курилке. Артём, не выдержав, выложил ему всю историю. Сергей молча курил, глядя куда-то в бетонную стену.
— У меня тоже была дача, — сказал он наконец, не меняя интонации. — Отцовская. Делил с братом. Я семь лет ждал, что он одумается. Что поймёт. В прошлом году продал ему свою долю за треть стоимости. Потому что устал. Устал ждать. Теперь он там живет с новой женой. А я… — он размял окурок в пепельнице. — Я вот здесь стою. В этой же курилке. Только на семь лет позже.
Он не давал советов. Он просто показал Артёму его возможное будущее. Картина была настолько безрадостной, что выбор стал очевиден. Иногда чтобы сделать шаг вперёд, нужно увидеть, как выглядит твой труп на финишной прямой.
Юрист оказалась не «немолодой женщиной в очках», а строгой дамой с седым каре, пахнущей дорогим кофе. Она слушала, не перебивая, лишь постукивая карандашом по столешнице из чёрного стекла.
— Формально всё просто, — произнесла она, когда Артём замолчал. — Вы вправе требовать выделения доли в натуре или компенсации. Но вы готовы к последствиям?
— К каким? — спросил он.
— К тому, что после моего первого письма вы станете для них монстром. Окончательно и бесповоротно. Не сыном, не братом. Олицетворением жадности. Выдержите этот ярлык?
Мы молчали. Потом кивнули. На двоих.
Претензию они проигнорировали. Мать позвонила лишь когда пришла повестка. Её голос в трубке был не криком, а ледяной струйкой жидкого азота.
— Поздравляю, Артём. Добился. Теперь у тебя есть твои деньги. И нет семьи. Надеюсь, ты счастлив.
Она не кричала «ты мне не сын». Она сказала хуже. Она просто положила трубку. И всё. Больше она ему не звонила. Никогда.
Суд был быстрым и тоскливым. Света сидела в двух метрах, читала что-то в телефоне и улыбалась. Будто лента соцсетей была интересней судьбы общей квартиры. Когда судья огласила решение, она подняла глаза, нашла меня взглядом и… подмигнула. Саркастически, зло. Потом встала и вышла, не глядя на брата. Её каблуки отчётливо цокали по казённому линолеуму, отбивая ритм: всё-кон-че-но.
Деньги пришли через месяц. С комментарием: «На, подавись». Я узнала, что Зинаида Петровна продала свою долю в гараже, чтобы добавить Свете. Жертва была принесена. Их альянс скрепился кровью — нашей с Артёмом.
Первые недели в новой, уже своей квартире были странными. Мы не радовались, как в рекламе. Мы ходили по комнатам и прислушивались к тишине. К отсутствию звонков. К тому, что теперь никто не мог приехать без звонка и раздавить игрушку. Эта тишина звенела в ушах.
И вот мы на балконе. Декабрь. Дети спят на новых матрасах, пахнет краской и нашими старыми книгами, которые наконец-то вылезли из коробок. Я принесла два стакана с чем-то согревающим. Не глинтвейн, а просто вишнёвый компот с гвоздикой, грела на скорую руку.
— Я думала, будет по-другому, — говорю я в темноту. — Думала, когда своё появится, будем прыгать до потолка.
Артём пьёт компот, смотрит на цепочку фонарей вдалеке.
— А ты что чувствуешь? — спрашиваю.
Он долго молчит.
— Пустоту. Как будто отрезали какую-то часть тела. Ампутировали. Она болеть перестала, но её нет. И ты всё время пытаешься пошевелить тем, чего нет.
— Жалеешь?
Он наконец поворачивается ко мне. Лицо в тени, виден только оранжевый отсвет от фонаря.
— Нет. Потому что если бы не отрезали, она бы сгнила и потянула за собой всё остальное. И нас в том числе.
Он прав. Иногда здоровье организма начинается с жестокой, чистой ампутации. Без неё — только медленный сепсис и смерть в съёмной коробке с плохим ремонтом.
А на кухне, на новой столешнице, всё так же стоит та самая солонка. Я её перевезла. Как талисман. Напоминание о том, с чего начинаются большие войны и обретение своего угла. С малого. С папки на столе. С молчаливого согласия быть удобным. С первой сказанной вслух фразы: «Нет, это несправедливо».
И теперь я спрашиваю у вас, потому что мне правда интересно: а где была ваша «солонка»? Та самая мелочь, бытовая деталь, после которой уже нельзя было сделать вид, что ничего не происходит? После которой пришлось выбирать — гнить или отрезать?