Пригласим в качестве пусть не судьи, а лишь консультанта-политолога (модная нынче специализация) аккуратного Модеста Андреевича Корфа (раз уж мы вспомнили его), которого никак нельзя назвать иначе, как убеждённым царедворцем. Попросим его прояснить, так кто же являлся на «маскерад» к Энгельгардту отдохнуть и развеяться, кто был большой охотник до маскарадных игр. Примерно в ту пору, 16 января 1839 года, он сделал запись в своём дневнике:
«Элементы, из которых составляются все эти балы большого света, довольно трудно обнять какими-нибудь общими чертами. Разумеется, что на них бывает весь аристократический круг; но кто именно составляет этот круг в таком государстве, где одна знатность происхождения не даёт сама по себе никаких общественных прав, — объяснить не легко. В этом кругу есть всего понемножку, но нет ничего, так сказать, доконченного, округлённого. Тут есть и высшие административные персонажи, но не все; некоторые отделяются от светского шума по летам, другие по привычке и наклонностям. Точно так же в этом кругу есть и богатые и бедные, и знатные и ничтожные, даже такие, о которых удивляешься, как они туда попали, не имея ни связей, ни родства, ни состояния, ни положения в свете! Между тем весь этот круг, как заколдованный: при 500 000 населения столицы, при огромном дворе, при централизации здесь всех высших властей государственных — он состоит не более, как из каких-нибудь 200 или 250 человек, считая оба пола, и в этом составе переезжает с одного бала на другой, с самыми маленькими и едва заметными изменениями, так что в этом кругу, то есть в особенно так называемом большом свете, невозможно и подумать дать в один вечер два бала вдруг. Молодые люди-танцоры попадают легче, но тоже не без труда. Так, например, флигель-адъютанты и кавалергардские офицеры почти все везде; конногвардейских много; прочих полков можно всех назвать наперечёт, а некоторых мундиров, например, гусарского, уланского и большей части пехотных гвардейских решительно нигде не видать. Появление в этом эксклюзивном кругу нового лица, старого или молодого, мужчины или женщины, так редко и необыкновенно, что составляет настоящее происшествие. Заключу одним: человеку, не посвящённому в таинства петербургских салонов, невозможно ни по каким соображениям угадать a priori, кто принадлежит к большому кругу и кто нет. Есть министры, члены Государственного совета, генерал-адъютанты, статс-секретари, придворные чины, — не говоря уже о сенаторах, которых нигде никогда не увидишь, которые решительно никуда не приглашаются: есть люди знатные по роду и богатству, просвещённые, со всеми формами лучшего общества, которые в том же положении; и есть, напротив, — как я уже сказал, — люди совершенно ничтожные, которые везде бывают, которых везде зовут, большею частью потому, кажется, что они играют в высокую игру, до которой некоторые из наших баричей большие охотники».
Из наблюдений Корфа вычленим касающиеся лейб-гусарских мундиров. Почему? Потому, что напрашивается вопрос: на кого намекал он, трактуя появление нового лица в «большом свете» как необыкновенное происшествие? Не на Лермонтова ли? Интересный вопрос этот возник у поэтессы Фаины Гринберг, которая соотнесла между собой два факта.
Один — появление с осени 1838 года в качестве новых танцоров на балах в Аничковом дворце Лейб-гусаров: приятелей или родственников Лермонтова. Были они приглашены в Аничков дворец и 3 и 29 января 1839 года. Как раз в эти дни императрица (под маской) «интриговала» Монго-Столыпина и Шувалова, Соллогуба и Александра Карамзина — Лейб-гусаров из окружения Лермонтова.
Второй — именно тогда при дворе стали шептаться о маскарадных приключениях жены Николая I. А тень поэта два последних зимних месяца, как говорится, витала над гостями дворца. В маскарадной карете шёл разговор императрицы с Перовским о Лермонтове и его «Демоне». Похоже, что в один из тех дней произошел маскарадный инцидент с самим Лермонтовым*, породивший легенду о стихотворении «1-е января» ( «Как часто, пёстрою толпою окружён...»). Именно в январе императрица просит у Соллогуба доставить ей неизвестное стихотворение Лермонтова.
* Неприятное происшествие заключалось в том, что на костюмированном бале Лермонтов оскорбил надоедливую «маску», под которой была (скрывалась) императрица.
У нас нет прямого свидетельства, что тем неизвестным стихотворением Лермонтова были 22 стиха монолога баронессы Штраль в драме «Маскарад». Но сам факт, что Александра Фёдоровна, совершенно точно называвшая «Демона» и «1-е января», в данном случае употребила выражение «неизвестное стихотворение Лермонтова», позволяет предположить, что речь шла об отрывке из стихотворной драмы, который мог не на шутку беспокоить императрицу (от Лермонтова всего можно ожидать!).
Далеко не все были посвящены в событие, затрагивающее первую даму государства. К тому же поэт, как мог, замаскировал его, отнеся бал-маскарад из Аничкова дворца в дом Энгельгардта. Какие-то слухи по столице ходили. Какое-то «стихотворение» Лермонтова из рук в руки передавалось. Содержание его ничуть не противоречило мыслям, будто стихи посвящены Юлии Самойловой, и в них графиня «характеризована как нельзя вернее». Да и кто знает, не исключено, что, рисуя персонаж пьесы, баронессу Штраль, Лермонтов наградил его характерными чёрточками Самойловой, чьё имя тогда было у всех на устах. Так что «ошибка» М.И. Пыляева очень даже показательная.
Если вдуматься, гипотетическое авторство неизвестного «стихотворения» Лермонтова, позволяющее произвести замену по желанию: Самойловой на императрицу или, наоборот, императрицы на Самойлову, лишь вносит дополнительный штрих в картину времени, в каком они обе жили.
Кстати, если продолжить чтение дневника М.А. Корфа, то описание им посещения публичных маскарадов царём, только подтверждает эту мысль:
«На некоторых маскарадах бывает и императрица, но всегда маскированная и интригует мужчин не хуже другой какой-нибудь дамы. В таком случае обер-полицмейстеру поручается достать для неё какую-нибудь городскую карету, с лакеями в полуободранных ливреях, и она приезжает в совершенном инкогнито. Завеса поднимается разве только для каких-нибудь самых приближенных, а масса публики никогда не знает с достоверностью, тут ли императрица или нет».
Разница между этими двумя женщинами, смею думать, была лишь в одном: Юлия Павловна не считала нужным маскироваться, а Александра Фёдоровна была вынуждена это проделывать.
Но своим разговором о Графской Славянке мы вновь забежали немного вперёд. И потому нам следует оборотиться на событие, происшедшее 23 мая 1835 года — прибытие в северную столицу Карла Брюллова. Не будем забывать: оно случилось не по великому желанию художника, а по воле императора, который, приняв в подарок «Последний день Помпеи», пожелал, чтобы автор полотна, получившего столь большое признание за границей, вернулся в Россию.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
Как и с текстом о Пушкине, документальное повествование о графине Юлии Самойловой я намерен выставлять по принципу проды. Поэтому старайтесь не пропускать продолжения. Следите за нумерацией эссе.
События повествования вновь возвращают читателей во времена XVIII—XIX веков. Среди героев повествования Григорий Потёмкин и графиня Юлия Самойлова, княгиня Зинаида Волконская и графиня Мария Разумовская, художники братья Брюлловы и Сильвестр Щедрин, самодержцы Екатерина II, Александр I и Николай I, Александр Пушкин, Михаил Лермонтов и Джованни Пачини. Книга, как и текст о Пушкине, практически распечатана в журнальном варианте, здесь впервые будет «собрана» воедино. Она адресована тем, кто любит историю, хочет понимать её и готов воспринимать такой, какая она есть.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—265) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное: