Конечно, читая письма Александра I княгине Волконской, нельзя забывать про существовавшие тогда каноны «науки страсти нежной». Равно как и следует сознавать, что характерной для того времени любовной дружбе (amitié amoureuse), которая проявлялась в аффектированном стиле, полном намёков и преувеличений, не всегда сопутствовали реальные любовные отношения. Тем не менее письма Александра I, даже если отвлечься от частых визитов государя к княгине, и своим содержание и ситуационно свидетельствуют о взаимоотношениях мужчины и женщины, явно выходящих за границы обычного придворного флирта.
И есть ещё одна корректирующая деталь, которую я попробую выразить языком и стилем, присущими той эпохе: «Рассуждает он весьма умно и к славе России; но одному Государю Императору известно, согласно ли это с мыслями Его Величества, и при том, будет ли угодно Его Величеству, чтобы эти задушевные мысли Его были высказываемы печатно?»
Осенью 1813-го даёт о себе знать ранее не сказывающаяся ревность царя к мужу княгини. Впрочем, это трудно даже назвать ревностью. Александр I не может сдержать своего неудовольствия в адрес Никиты Волконского. Ещё бы. Государь изыскивает время в своём загруженном деловом графике, чтобы навестить княгиню, а там в это время пребывает её муж. Но завидя явившегося царя, он почему-то не соизволит куда-нибудь испариться, будто его и не было. То ли дело её золовка, княгиня Софья Волконская, женщина светская и очень деликатная, всегда мгновенно исчезала в таких случаях.
Не на шутку рассерженный в очередном письме Александр I объясняет своё отсутствие нежеланием видеть князя во время своих коротких визитов к княгине. Тема настолько «болезненная» для монарха, что он обращается к ней несколько раз. То саркастически обронит между строк, что князь Никита «держится за её юбки». То с пафосом заявит, что готов, не колеблясь, признаться в своих чувствах к Волконской «перед всем миром, включая Вашего мужа».
Конец войны застал Волконскую в Париже. Русская армия вступила в него в начале весны. Пришло время для экспромта по случаю капитуляции Франции. Утром 19 (31) марта Александр I во главе свиты более чем в тысячу офицеров и генералов многих национальностей, одетых в парадные мундиры, при всех орденах, двинулся к столице Франции. Прошли годы — детали победы 1814 года и вступления войск союзников в Париж стали исчезать из исторической памяти. Тогда как некоторые из них очень даже показательны.
Нужно сказать, в обывательском мнении сложилось и культивируется до сих пор весьма превратное мнение, например, по поводу порядка, в каком войска союзников вступали в Париж. Многие полагают, что раз Россия сумела фактически уничтожить Великую армию и Париж капитулировал главным образом русским корпусам, а условия капитуляции диктовал сам Александр I, то и въезжал в поверженную столицу первым российский император. Но первыми, как ни удивительно, в город вступили не русские воины. Колонну победителей возглавляла австрийская гренадёрская бригада, за которой следовала русская лёгкая гвардейская кавалерийская дивизия, за нею — прусская гвардейская кавалерия, а затем шли остальные русские войска: гренадёрский корпус, дивизия гвардейской пехоты, три дивизии кирасир с артиллерией. Командовал колонной генерал от кавалерии Николай Раевский, а среди русских военачальников ехал и сам Александр I. Таким образом он вполне потрафил желанию своих союзников «быть первыми».
В различных источниках встречаются противоречивые версии о том, на какой лошади Александр I въехал в Париж. Обычно следуют красивой легенде — верхом на жеребце по кличке Эклипс, который был подарен ему Наполеоном после подписания не слишком почётного для России Тильзитского мира в 1807 году. Кто-то готов поступиться деталями и утверждает — он въехал в Париж на серой кобыле по кличке Эклипс, которую ему шесть лет назад подарил корсиканский тиран. По другой версии, белого жеребца подарил посол Франции Коленкур в 1808 году.
И всё же традиционно пишут, что царь въезжал в Париж именно на Эклипсе, подаренном Наполеоном. Вроде как находят в этом некий символ. Однако традиционное далеко не всегда верное. Как родилась легенда — не ведаю. Однако за долгие годы байка эта приобрела как критиков, так и сторонников, постепенно обрастая, как дерево, годичными кольцами, всё новыми трактовками и подробностями.
А было так: «Ровно в восемь часов утра к царскому крыльцу подвели лошадь по имени Марс; государь сел на неё и во главе своего войска поехал в Париж». Марс — любимый императором мекленбургский белый боевой конь — жеребец. И как вспоминали очевидцы, восседающий на нём тогда Александр I был в форме кавалергарда: зелёная куртка, золотые эполеты, серые штаны, шляпа с перьями. Ему 37 лет, он близорук и немного полноват. Но по сию пору пишущие об императоре, особенно женщины, видят в нём красавца, находя его божественно привлекательным.
Примечательный штрих, характеризующий российского монарха, освободителя Европы, въезжающего в Париж. Оборотившись к ехавшему рядом с ним генералу Ермолову, Александр I говорит: «Ну, что, Алексей Петрович, теперь скажут в Петербурге? Ведь, право, было время, когда у нас, величая Наполеона, меня считали за простачка». Как видим, критерий: «что станет говорить княгиня Марья Алексевна», весом даже среди императоров.
Княгиня Волконская — непременная участница бесконечных торжеств по случаю победы над Наполеоном. Она желанная гостья многих салонов. Муж её тоже находился в Париже, но меж супругами особой теплоты не наблюдалось. А что сказать про императора, который начал обретать славу «спасителя Европы»? Сегодня немало желающих объявить, что к концу 1813 года отношения с Волконской могли стать уже обременительными для Александра I. Мол оттого у него и эпистолярный запал пропал. Но в апреле они оба в Париже и писать письма не было необходимости. Больше того, интимные встречи с княгиней вносили дополнительную краску в ощущение эйфории от победы над Наполеоном.
Всё изменилось к концу весны, когда накануне отъезда Александра I вместе с прусским королем Фридрихом-Вильгельмом из Парижа в Лондон Зинаида Александровна сказала императору о своей беременности и намерении рожать. Ничего удивительного, что с той минуты княгиня для него сразу отходит даже не на второй, а на третий план.
1 июня 1814 года княгиня отправилась в Лондон, чтобы присоединиться к императорской свите. Сам император покинет покорённый Париж на следующий день. Во время праздничной встречи «трёх королей» русский император был в прекрасной форме: много танцевал и флиртовал с красивыми женщинами. Волконская видела царя на многочисленных светских раутах, но, можно сказать так, не встретила в нём прежнего интереса.
Была ли она готова к такому развороту событий? Сказать невозможно, а писем меж ними в то время не случилось. Так что, отношениям царя Александра и княгини Зинаиды Волконской наступил конец? В декабре 1814 года, в разгар празднеств, сопровождавших Венский конгресс, Зинаида Александровна родила сына, умершего вскоре после рождения. Когда об этой потере узнал государь опять же не ведомо. Вероятно, отнюдь не курьерской почтой. Но спустя год переписка возобновилась.
Петербург, 12/14 мая 1816 г.
«<...> Моя искренняя привязанность к Вам заставляла меня сожалеть о том времени, которое Вы теряете, занимаясь делами, столь мало достойными Вас, как мне кажется. Вот честное изложение моих претензий.
Ещё раз говорю Вам, что только глубокая привязанность, которую я к Вам питаю, даёт мне право выражать моё неудовольствие, и наступит время, когда Вы поймёте, что, любя Вас так, как я люблю, я был, быть может, не так уж и не прав, жалея, что Вы отняли столько времени у своего собственного счастья.
А<лександр>.»
Вечером в понедельник 8 октября 1817 г.
«Я пользуюсь первой свободной минутой, княгиня, чтобы засвидетельствовать получение Вашего письма. Я бы пришёл к Вам тотчас же, если бы дела меня не задержали.
Сегодня вечером я свободен, но боюсь, что, поскольку я не смог предупредить Вас заранее, у Вас другие планы и Вы не сможете меня принять. Но если Вам ничто не мешает, я готов прийти к Вам сразу же по получении Вашего ответа. Примите уверения в моём глубочайшем почтении.
А<лександр>.»
Лайбах, 3 февраля 1821 г.
«<...> Как Вы говорите, мы недалеко друг от друга, однако безо всякой надежды увидеться. Если бы это зависело только от меня, то Лайбахская конференция была бы перенесена в Рим; но в этом мире столько всего, что никак невозможно устроить так, как нам того бы хотелось. <...>
Александр.»
Санкт-Петербург, между июлем и 16 августа 1824 г.
«Я у ваших ног, княгиня, получив только что столь любезную записку. Счастье видеть Вас слишком велико, чтобы любое другое чувство могло иметь значение, и я умоляю разрешить мне в течение вечера быть у Вас. Заранее радуюсь этому. Относительно остального в вашей записке храню молчание, и не потому, что вы меня убедили, это ясно, но чтобы закончить сюжет, которому вы положили начало — ваше более чем благосклонное отношение ко мне. <...> Фрукты, которые я получил от вас, свидетельствуют о вашей неоценимой доброте, и я принимаю их с самой живой благодарностью. Прошу вас принять уверения в моём совершенном почтении.»
[без подписи]
Царское Село, 2 апреля 1825 г.
«<...> Для того чтобы обращаться со мной так, как это делаете Вы, требуется та неистощимая снисходительность, которую Вы всегда проявляли, поскольку Вы имели полное право считать меня и неблагодарным, и бесчувственным; а между тем я не являюсь ни тем, ни другим. Таким я кажусь из-за огромной ответственности, которая давит на меня и занимает всё моё время. Но я должен прежде всего сказать Вам, что радость моя от одного сознания того, что Вы рядом, в нескольких часах от меня, исключительно велика. Я буду у Вас между четырьмя и пятью часами и с нетерпением жду возможности сказать, как я тронут той дружбой, которую Вы мне дарите, несмотря на все мои грехи. <...> примите уверения в моей искренней и почтительной привязанности к Вам навеки.
А<лександр>.»
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
Как и с текстом о Пушкине, документальное повествование о графине Юлии Самойловой я намерен выставлять по принципу проды. Поэтому старайтесь не пропускать продолжения. Следите за нумерацией эссе.
События повествования вновь возвращают читателей во времена XVIII—XIX веков. Среди героев повествования Григорий Потёмкин и графиня Юлия Самойлова, княгиня Зинаида Волконская и графиня Мария Разумовская, художники братья Брюлловы и Сильвестр Щедрин, самодержцы Екатерина II, Александр I и Николай I, Александр Пушкин, Михаил Лермонтов и Джованни Пачини. Книга, как и текст о Пушкине, практически распечатана в журнальном варианте, здесь впервые будет «собрана» воедино. Она адресована тем, кто любит историю, хочет понимать её и готов воспринимать такой, какая она есть.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—265) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 263. Пушкин для автора «Севастопольских рассказов» и «Войны и мира» был первопроходцем