Знаете, бывают моменты, когда мир не рушится с грохотом. Он просто меняет звуковую дорожку. Для меня этой точкой перехода стал хит 90-х, игравший каждый вечер в три часа пополудни на парковке у нашего дома.
— Значит, доказательства у вас есть, — сказал адвокат, глядя не на меня, а на свою ручку. Дорогую, с серебряным клипом. Он вертел её в пальцах. — Но судья Семёнова не любит бытовуху. Ей нужны факты. Цифры. Распечатки. Ваши эмоции её не интересуют.
— У меня есть запись, — ответил я.
— Запись, — он усмехнулся, но беззлобно. — Это палка о двух концах. Она доказывает её намерения, но и ставит вопрос о ваших методах. Почему не поговорили? Почему сразу диктофон?
Я посмотрел в окно. Шёл дождь.
— Потому что я уже пытался говорить. Только понял это слишком поздно.
Мы завтракали. Катя, моя жена, намазывала масло на тост. Неспешно.
— Слушай, а давай на дачу газ проведём? — сказала она, не глядя на меня.
— Это ж сколько копать? И дорого.
— Ну, у меня там идея. Можно переоформить немного документов по дому, чтобы взять выгодный кредит на улучшение. Там такие программы сейчас.
Я отпил кофе. Он был горьковат.
— Какие документы?
— Да так, мелочь. Нотариальная доверенность нужна, чтобы я могла всё оформлять, не отвлекая тебя с работы. Ты же вечно в дедлайнах.
Её голос был ровным, практичным. Голос генерального директора нашего маленького семейного ООО.
— Ладно, — сказал я. — Думаю, да. Разберись.
Тогда этот «ладно» прозвучал как проявление доверия. Теперь я слышу в нём скрип открывающейся ловушки.
Две недели спустя. Звуковой ландшафт.
Она завела привычку. Приезжала с работы, парковалась, но не выходила. Из машины доносилась музыка. Одна и та же песня. Каждый день.
— Опять твой саундтрек? — поинтересовался я однажды, встречая её в прихожей.
Она вздрогнула, будто пойманная на чём-то.
— Да… да! — засмеялась она неестественно звонко. — Это моя медитация. Сбрасываю рабочий стресс. Ты бы попробовал, а то ходишь натянутый как струна.
Её смех резанул слух. Он был фальшивым. Как монета, упавшая на кафель, но не звонкая, а глухая.
А потом был тот вечер. Я курил на балконе. Её машина стояла внизу. Музыка отыграла свои три минуты и стихла. Но стоп-сигналы ещё горели. И я увидел, как она, откинувшись на подголовник, что-то говорит. Жестикулирует. Её лицо, освещённое экраном телефона, было оживлённым, даже вдохновенным.
Я ступил окурок и почувствовал, как что-то щёлкнуло внутри. Не ревность. Холодная, ясная уверенность: со мной что-то делают. Что-то планируют.
Я не полез с вопросами. Я пошёл в магазин электроники и купил маленький цифровой диктофон с автономной работой на неделю. Вещь была безликой, как горошина. Утром, пока она пила кофе на кухне, я вышел «проверить давление в колёсах». И прилепил эту «горошину» магнитным креплением к металлической рамке под её водительским сиденьем.
Руки не дрожали. В голове была только тихая ярость и странное чувство стыда. Стыда за этот жест отчаяния, за это падение в грязь подозрений, из которой, как я уже смутно чувствовал, нам не подняться вместе.
Пять дней записи. Самое важное.
Я слушал это в гараже, в своей машине, с выключенным светом. Сначала там было только: скрип сиденья, звук запускающегося двигателя, и – да, та самая песня. На полной громкости. Потом пауза. Щелчок выключенной музыки. И голоса.
Её голос (сниженный, доверительный): «…так он подписал. Ни одного вопроса. Иногда мне кажется, он специально не хочет вникать, чтобы потом было кого винить».
Мужской голос (хрипловатый, спокойный): «Идеальная позиция. Значит, доверенность у тебя. Когда идёшь к нотариусу?»
Она: «В четверг, в одиннадцать. Просто формальность – переоформление на меня из-за «кредита на газ». Он даже адрес нотариуса не спросил».
Он: «И после этого?»
Она (легкий смешок): «А после этого, Серёж, мы быстро-быстро продаём это душевное семейный гнёздышко моему «дальнему родственнику». То есть тебе. По цене ниже рынка, конечно. А разница… она у нас с тобой осядет на том самом счете. Ты номер не потерял?»
Он: «Не теряю такие номера. А что с ним?»
Пауза. Я слышал, как она вздыхает. Не от жалости. От лёгкого раздражения.
Она: «Что с ним? Будет искать. Будет кричать. Потом смирится. У него же работа, ипотека на ту самую дачу… Он утонет в этом. У нас же будет Португалия. И море. И никто не спросит, откуда деньги на виллу».
Тут я выключил запись. Мне стало физически плохо. Не от её предательства. От тона. От этого делового, почти бухгалтерского расчёта. «Осядет на счете». «Утонет в этом». Я был для неё не мужем, не человеком. Активом. Проблемой логистики.
Я не стал устраивать сцен. Я действовал, как по инструкции, которую только что услышал.
В девять утра я был у того самого нотариуса. Милая женщина в очках.
— Я отзываю доверенность, выданную мной жене, — сказал я ровным голосом, кладя паспорт на стойку.
— Но… у неё сегодня запись на одиннадцать, — удивилась она, глядя в компьютер.
— Теперь не будет, — ответил я. — У нас… изменения в планах.
Затем я пошёл в банк. И заблокировал все счета, к которым у неё был доступ. Все. Даже общий, на который приходила моя зарплата. Пусть временный хаос. Это был мой хаос.
Она вернулась не в одиннадцать, а в час. Бледная. Словно её вывернули наизнанку.
— Всё пропало, — прошипела она, влетая в квартиру. — Этот идиот-нотариус! Какая-то ошибка в доверенности! Мне сказали всё переделывать!
Я стоял у окна.
— Какая досада, — сказал я. — А в банке тоже ошибка?
Она замерла.
— В каком банке?
— Ну, где ты кредит на газ оформляла. Тоже отказали?
Она смотрела на меня. И в её глазах медленно, как на проявленной фотографии, возникало понимание. Страх. И та самая холодная злость, что была слышна на записи.
— Это ты, — сказала она не вопросом, а констатацией.
— Это я, — подтвердил я.
— Что ты наделал?
— Я послушал нашу с тобой запись, Катя. Вернее, твою с Серёжей. Про Португалию. Про то, как я «утону». Очень образно.
Она не стала отрицать. Не плакала. Она села на стул, будто сломалась.
— Где запись? — спросила она глухо.
— У адвоката. И у Семёновой, судьи, скоро будет. Она, говорят, не любит бытовуху. Но любит цифры. У нас с тобой, как выяснилось, общих цифр больше нет.
Молчание длилось вечность.
— Что теперь? — её голос был пустым.
— Теперь — суд. Раздел. Ты можешь попробовать оспорить законность записи. Это твоё право.
Она подняла на меня глаза.
— А если… если я всё прекращу? С Сергеем порву. Будем жить как раньше?
Я впервые за весь этот кошмар рассмеялся. Искренне, горько.
— Катя, «как раньше» — это когда ты каждый день в три часа дня слушала в машине одну и ту же песню, а я верил, что это медитация. Это и было «как раньше». Мы так и жили. Я больше не хочу так жить.
Судья Семёнова действительно не любила сантименты. Но распечатки банковских выписок, сравнение сумм в её «португальских» планах с нашими реальными доходами и справка о судимостях её делового партнёра Сергея — это она любила. Брак расторгли. Квартира осталась мне. Её долги за новую мебель, которую она, оказывается, брала в кредит «для будущей виллы» — ей.
Я продал квартиру. Не из мести. Мне в ней стало нечем дышать. Купил маленькую мастерскую на окраине города. Теперь я работаю с деревом. Оно пахнет по-другому. Оно не врёт.
Иногда, когда я еду в машине и в эфире вдруг играет та самая песня 90-х, я не переключаю. Я слушаю её до конца. И жду тишины после последнего аккорда. Эта тишина теперь принадлежит только мне. Она честная.
А у вас был момент, когда какая-то мелочь — звук, фраза, привычка — обрушила весь ваш мир? Или, может, вы наоборот считаете, что нельзя поддаваться подозрениям, и любое тайное наблюдение — это уже точка невозврата, после которой отношения мертвы?