Тишина после хлопка двери — это не метафора. Это физическое явление. Воздух густеет, звук с улицы доносится как из-под воды, а собственное дыхание отдаётся в висках глухим стуком. Я стоял в прихожей и слушал эту тишину. Слушал, как в ней растворяется последний звук её каблуков по лестничному маршу. «Ты — никто. С тобой скучно». Эти слова висели в воздухе, как спутанные провода после короткого замыкания.
Первым движением была не ярость, а какая-то абсурдная бытовая логика. Надо заварить чай. Чайник зашипел, и этот привычный звук вернул меня в реальность. В реальность, где я только что перестал быть мужем. Где я стал «никем».
Я посмотрел на свою руку — она совершенно спокойно держала кружку. Ни одной дрожи. И тут меня пронзила не боль, а другая мысль, острая и точная, как булавка: «Она ведь даже не спросила про отпуск в Греции. Мы должны были лететь через неделю. Билеты, виллу… Всё уже оплачено». Именно с этого, с дурацких, приземлённых деталей и начался мой путь к тому, чтобы перестать быть для неё никем. Чтобы стать архитектором её новой, внезапно наступившей реальности.
Лиза всегда любила красивые обои. Каждый год — новый цвет, новая фактура. Она тратила недели на выбор, водила меня по магазинам, требовала мнения. А я смотрел на стены и думал о том, что под этими обоями — бетонные плиты, которые я когда-то выбирал с инженером. И электрические кабели в штробах, сечение которых я лично проверял. И тёплый пол, схему которого мы чертили с подрядчиком до трёх ночи.
Так и с нашей жизнью. Она видела обои — дизайнерские сумки, курорты из глянца, внимание в том самом спа-салоне «Эдем». Я видел каркас. Тот самый, что держал на себе вес всех этих удовольствий.
Наша любовь не сгорела. Она выветрилась. Постепенно, как запах из открытой бутылки дорогих духов, которые я ей дарил. Ей стало мало просто быть счастливой. Ей захотелось быть видимой в своей счастливости. А я… Я был тем, кто обеспечивал саму возможность этого состояния. Невидимым поставщиком обстановки. Фоном. «Никем».
Появление Артема было закономерно. Оно было громким. Он говорил правильные тосты в ресторанах, носил пиджаки с закатанными рукавами (летом) и покупал ей коктейли со съедобным золотом. Он был идеальным актёром для её нового спектакля. А я, режиссёр и осветитель, сидел в зале и наблюдал. Уже не ревнуя. Просто изучая сценарий, который писал не я.
За месяц до её ухода я пригласил на обед своего адвоката. Не потому что предчувствовал развод. А потому что хороший архитектор всегда проверяет несущие конструкции, даже если фасад выглядит безупречно.
«Всё, что касается её, привязано к тебе, — сказал адвокат, попивая эспрессо. — Но привязано хитро. Как кресло пассажира в самолёте. Удобно, пока самолёт летит. Аварийная инструкция — только у тебя».
Квартира была оформлена на фирму моего старого друга. Её престижный лизинг на машину шёл через лабиринт договоров, где конечным звеном был мой счёт. Даже её храм красоты, «Эдем», я тихо приобрёл три года назад, когда у него начались проблемы. Она думала, что её там обожают. Её обожали потому, что я платил за её «платинум-статус» сумму, сопоставимую с зарплатой двух администраторов.
Она уходила, полагая, что улетает налегке. Что делить нечего. Она была права в буквальном смысле. Всё её имущество было правом пользования. А права, как известно, можно отозвать.
Смс пришло буднично: «Юрист, пятница, 15:00. Адрес внизу. Будь человеком, не тяни».
Я пришёл первым. Кабинет был маленький, пахло пылью и старой бумагой. Юрист — женщина с лицом, на котором застыло выражение лёгкой хронической усталости от человеческих глупостей.
Они вошли вместе. Как команда. Она — в пальто, которого я не видел (новые инвестиции Артема, подумал я). Он — с телефоном у уха, кивая мне с той снисходительной вежливостью, которую оказывают мелким клеркам. Они сели напротив, образовав единый фронт.
Процедура была отточена до автоматизма. Монотонный голос юриста, шуршание страниц. Лиза ставила подписи быстро, размашисто, с лёгким щелчком ручки в конце каждой строки. Она не смотрела на меня. Смотрела в своё будущее, которое начиналось сразу за дверью этого кабинета.
«Поскольку совместно нажитого имущества, на которое претендует г-жа, не выявлено, процесс можно считать…»
«Извините, — мягко перебил я. Голос у меня был спокойный, почти апатичный. Все трое взглянули на меня. — Есть один технический момент. Для чистоты процедуры».
Я вытащил из папки не конверт, а простой файл. Положил перед Лизой. Верхний лист был письмом на бланке управляющей компании нашего дома.
«Что это?» — спросила она, не касаясь его.
«Уведомление. Поскольку договор социального найма на квартиру заключён со мной, а вы более не являетесь членом моей семьи, вам необходимо освободить жилплощадь в течение десяти дней. Иначе последуют санкции. Это, к сожалению, формальность».
Лицо Артема стало каменным. Лиза медленно взяла листок.
«Это… наша квартира? Но как…»
«Не наша, — поправил я. — Моя. По документам. Ты всегда была просто прописана. Социальный наём — штука хитрая». Это была полуправда, замешанная на её полном незнании бытовых вопросов. Она никогда не вникала в счета, договоры, техпаспорта.
«И машина, — добавил я, глядя уже на Артема. — Лизинговый контракт требует уведомления компании о смене основного водителя. Без моего согласия и новой страховки, которую, кстати, из-за твоих двух недавних ДТП вылетит в копеечку, она просто стоит. Ключи — бесполезный кусок металла».
В кабинете стало тихо. Юрист смотрела в стол, делая вид, что её нет.
«Ты не мог… Это моя жизнь!» — голос Лизы сорвался в фальцет. В нём впервые за этот месяц появилось что-то кроме надменности. Испуг.
«Я не трогал твою жизнь, Лиза. Я лишь перестал быть её теневым спонсором. Ты хотела свободы от «никого». Она перед тобой. Чистая, без моей подстраховки». Я откинулся на стуле. «О, и насчёт «Эдема». Мой юрист свяжется с их бухгалтерией. Твой годовой абонемент был корпоративным бонусом от меня. При увольнении — аннулируется. Надеюсь, Артем уже присмотрел тебе другой салон. Только, чур, без съедобного золота в обёртках — аллергия, помнишь?»
Я встал. Моя работа здесь была закончена. Не та, что с бумагами. А та, что со смыслами. Я показал ей разницу между жизнью и декорациями к ней.
«Вы свободны. В прямом смысле слова».
Артем что-то пробормотал ей под руку, пытаясь поднять её со стула. Её лицо было пепельным. В её глазах я наконец-то увидел не скуку или презрение, а щемящее, паническое понимание. Понимание цены того воздуха, которым она дышала последние годы.
Я вышел, не оглядываясь. На улице шёл мелкий, противный дождь. Я сел в свою старую, немодную машину, которая была оформлена только на меня. Включил двигатель. По радио заиграла та самая дурацкая песня, под которую мы когда-то танцевали на своей свадьбе. Я выключил. Тишина в салоне снова стала абсолютной. Но на этот раз в ней не было звона. Была лишь усталая, оглушительная ясность.
Они ждали аэропорта, билетов, нового старта. А я просто поехал домой. В свою квартиру. Где нужно было, наконец, содрать эти красивые, надоевшие всем обои и посмотреть, что осталось под ними. Не для мести. А чтобы понять, что же буду строить на этом фундаменте теперь. И для кого. Или — для себя.
---
А у вас в жизни были моменты, когда приходилось молча наблюдать, как кто-то принимает вашу поддержку за воздух, которым просто дышит? Как будто вы — не человек, а часть пейзажа. Как вы тогда поступали — пытались доказать свою «видимость» или, как я, в какой-то момент просто перестали подавать кислород? Интересно услышать не красивые истории, а честные.