Разрешённая любовь 5
К весне они стали встречаться чаще. Вероника то и дело хваталась за голову, мучаясь от внутренней борьбы.
«Господи, что же я творю-то? – крутилось в ее сознании. – Дома Регик, муж законный, добрый человек... А тут Володя со своими пламенными речами!»
– Володенька, мы ведь с ума сошли совсем! – шептала актриса, прижимаясь к поэту в укромном уголке Патриарших прудов. – Куда это нас заведет, а?
Маяковский курил, нервно затягиваясь, и смотрел куда-то поверх ее головы:
– Да черт его знает, Ника! Одно понимаю – если не увижу тебя хоть денек, с ума сойду окончательно.
– Послушай-ка, моя дорогая, – проговорил он однажды, доставая из кармана исписанные листки. – Новое сочинил. «Во весь голос» называю.
Вероника взяла листки, пробежала глазами несколько строк:
– Ой, Володя... а это про меня, что ли?
– Про нас это, – усмехнулся поэт, затушив окурок каблуком. – Про эту чертову любовь, что покоя не дает.
Впрочем, не ладилось у МАяковского не только в отношениях, творческие дела у поэта шли все хуже. Пьеса «Баня» провалилась, критики разгромили ее в пух и прах.
– «Маяковский исписался!» – гласили заголовки газет. – «Былого огня нет!»
– Сволочи! – кипятился поэт, читая рецензии. – Сами ни строчки написать не могут, а других учат!
Но в душе понимал: что-то правда не так. Стихи шли туго, строки не складывались.
***
Деньги стали заканчиваться. За провалившиеся спектакли не платили, новых заказов не поступало. А жить хотелось все так же широко.
– Володя, может, займешься чем-то постоянным? – советовала Вероника. – В газете работать, например.
– Я не журналист! – возмущался он. – Я поэт! Не буду писать по заказу чиновников!
Но выбора особого не было. Взялся за агитационную работу – плакаты рисовал, лозунги сочинял. Платили мало, да и работа душу не грела.
– «Покупайте облигации госзайма!» – выдумывал он слоганы и тут же рвал черновики. – Господи, до чего докатился!
***
В марте случилась размолвка с Вероникой. Она заявила, что больше не может жить в обмане:
– Володя, я ухожу. Так нельзя. Муж начинает подозревать.
– Никуда ты не уйдешь! – закричал Маяковский. – Не отпущу!
– Отпустишь. Потому, что любишь. А кто любит, тот не неволит.
Поэт понял: теряет и эту женщину, последнюю свою радость.
– Ника, подожди еще немного. Я решу все вопросы, и мы будем вместе.
– Какие вопросы, Володя? Ты живешь в мире иллюзий. У меня семья, работа. А у тебя... у тебя ничего нет, кроме стихов.
– А разве этого мало?
– Для жизни – мало.
***
Апрель 1930 года Маяковский встретил в состоянии полной депрессии. Вероника избегала встреч, денег почти не осталось, критики злобствовали.
– Мама, а может, мне в Грузию съездить? – спросил он у Александры Алексеевны. – На родину, в горы?
– Езжай, сынок. Может, полегчает.
Но поездку пришлось отложить. Нужно было решать неотложные дела, искать работу, зарабатывать на жизнь.
В апреле Вероника пришла к нему попрощаться. Долго сидели, молчали.
– Это навсегда? – спросил наконец поэт.
– Навсегда, Володя.
– Вероничка, милая моя, не уходи! – голос Владимира дрогнул, словно натянутая струна перед разрывом. Поэт метался по комнате, как загнанный зверь, то и дело останавливаясь у окна и вглядываясь в апрельскую московскую слякоть.
Полонская стояла у двери, держа в руках свою маленькую сумочку. Взгляд ее был тверд, но в глазах мелькала боль.
– Володя, я же объяснила... Мне нужно вернуться к мужу, – тихо проговорила она, не поднимая глаз. – Это... это неправильно, что между нами происходит.
– Неправильно?! – взорвался Маяковский, резко развернувшись к ней. – А что правильно? Жить с тем, кого не любишь? Играть роли на сцене и в жизни?
Вероника поморщилась, будто от физической боли. Она знала – он прав. Но знала и другое: этот титан, этот гениальный безумец сожжет ее дотла, как спичку.
– Ты слишком много от меня хочешь, Владимир, – едва слышно прошептала актриса. – Я не выдержу твоей любви. Она слишком... слишком большая для меня.
«Большая? – промелькнуло в сознании поэта. – А может, я сам слишком большой для этого мелкого мира? Для этих мелких людишек, что шарахаются от настоящих чувств, как тараканы от света?»
Маяковский подошел к ней вплотную, взял за руки:
– Пойми... без тебя я просто не могу. Ты – мой воздух, моя жизнь! Ты – мое спасение!
– Или твоя погибель, – горько усмехнулась Полонская, высвобождая руки. – Нет, Володя. Нет. Я ухожу. И больше не приду.
Дверь хлопнула. Маяковский остался один в своей огромной комнате, которая вдруг показалась ему гробом.
***
Три дня спустя поэт сидел за письменным столом. Перед ним лежал револьвер.
«Любовная лодка разбилась о быт», – медленно выводил он на листе бумаги. Рука дрожала.
В голове крутились обрывки разговоров. Полонская: «Ты требуешь от меня больше, чем я могу дать». Брик из Парижа: «Володя, не надо драм, живи как все». Критики: «Маяковский исписался, революция закончилась».
«А может, они правы? – думал поэт, разглядывая холодный металл оружия. – Может, и правда пора заканчивать этот балаган? Что я им всем доказываю?»
Где-то внизу, во дворе, дети играли в войну, громко кричали «ура» и «в атаку». Маяковский невольно улыбнулся – когда-то и он так же верил, что все можно победить напором, силой голоса, громкими стихами.
Теперь он понимал: побеждают не громкие, а тихие. Не те, кто кричит о любви, а те, кто молча уходит от нее.
После ее ухода Маяковский достал из ящика стола револьвер. Долго крутил его в руках, думал о чем-то своем.
«Любовная лодка разбилась о быт», – написал он на клочке бумаги. И больше ничего писать не стал.
Выстрел прогремел на следующее утро.