В далеком 1893 году, в грузинском селе Багдати, в семье лесничего родился мальчик, которому суждено было перевернуть всю русскую поэзию. Владимир Владимирович рос парнем бойким, непоседливым, а ростом уже в детстве обещал стать богатырем.
– Володя опять с мальчишками дерется! – сетовала матушка Александра Алексеевна, наблюдая, как ее сын с легкостью расправляется с обидчиками. – Что же из него вырастет!
А вырос, действительно, великан – под два метра ростом, с громовым голосом и сердцем, готовым вместить всю вселенную.
Когда семья перебралась в Москву, юный Маяковский окунулся в революционную стихию. Гимназист-бунтарь, он тайком читал запрещенные книжки и мечтал о переменах.
– Довольно терпеть царское самодурство! – горячился шестнадцатилетний юноша, размахивая руками перед товарищами. – Пора народу правду сказать!
За революционную деятельность угодил в Бутырскую тюрьму. Одиннадцать месяцев в камере – и вот он уже не гимназист-бунтарь, а будущий поэт. Именно в тюремной келье начал Володя сочинять стихи.
«Тюрьма научила меня сосредотачиваться и заставила заняться поэзией всерьез», – скажет он потом.
Вышел из заключения – и сразу в училище живописи, ваяния и зодчества. Там-то и началась его настоящая поэтическая жизнь. Футуристы приняли высокого парня в свою компанию, и понеслось!
– Долой Пушкина с корабля современности! – выкрикивал Маяковский со сцены, потрясая желтой кофтой. – Новое время – новые стихи!
Публика то освистывала, то рукоплескала. А Володе только того и надо – чтоб не остались равнодушными!
Когда грянула революция семнадцатого года, Маяковский ликовал, как ребенок:
– Вот оно! Вот то, ради чего стоило жить! – восклицал поэт, глядя на баррикады и красные знамена. – Теперь-то заживем по-человечески!
Он с готовностью поддерживал новую власть. Плакаты рисовал, агитки строчил, по заводам разъезжал с выступлениями. Верил искренне, что построят рай на земле.
– Я себя советским чувствую заводом! – гремел он с трибун, и рабочие слушали, разинув рты.
Но вот беда: сердце поэта пустовало. Творчество творчеством, революция революцией, а душа человеческого просила тепла.
***
И тут судьба свела его с той, что навсегда изменила его жизнь.
Дело было в 1915 году. Сидел Маяковский в петербургском кафе «Бродячая собака», читал стихи богемной публике. Голос его, как всегда, гремел на всё заведение:
– А вы ноктюрн сыграть могли бы на флейте водосточных труб?
И вдруг среди слушателей приметил он женщину – не первой, правда, молодости, но такой притягательной, что дух захватило. Рыжеватые волосы, умные глаза, загадочная улыбка...
– Кто эта дама? – шепнул Володя приятелю.
– Лиля Брик, жена критика Осипа Брика. Дамочка не простая, между прочим.
После выступления подошла к нему эта самая Лиля Юрьевна:
– Мне ваши стихи нравятся, Владимир Владимирович. Непривычно, сильно.
Маяковский растерялся – редкость для него! Привык, что либо в штыки принимают, либо восторгаются. А тут – спокойная оценка умной женщины.
– Спасибо... то есть... – забормотал великан, и Лиля улыбнулась.
– Заходите к нам в гости. Муж мой тоже интересуется новым искусством.
«Странная семейка», – подумал тогда Маяковский. И не зря думал! Потому что, едва переступив порог их квартиры на Жуковского, понял: попал в капкан. И выбираться уже не хотелось...
Треугольник на Жуковского
Приехал Маяковский в гости к Брикам – и словно в омут с головой окунулся. Квартира на Жуковского, 7 стала для него вторым домом, а может, и первым.
– Лиля, а что это у вас за порядки такие? – осторожно поинтересовался поэт, наблюдая, как хозяйка непринужденно беседует с мужем и гостями одновременно.
Осип Максимович Брик оказался мужчиной необычным. Критик, переводчик, человек передовых взглядов. На ревность и собственничество смотрел, как на пережитки прошлого.
– У нас, Володя, каждый волен поступать, как велит сердце, – философски заметил Осип, попыхивая трубкой. – Любовь не терпит оков.
«Вот это да! – думал Маяковский. – И такие люди есть на свете!»
А Лиля меж тем все чаще задерживала на нем взгляд. Умная, начитанная, она видела в этом великане-поэте что-то особенное.
– Владимир Владимирович, а прочтите-ка нам что-нибудь новое, – просила она, и Маяковский тут же забывал обо всем на свете.
Стихи лились рекой. «Послушайте!», «А все-таки», «Нате!» – одно за другим рождались произведения, от которых у обывателей стыла кровь в жилах.
Жил поэт в те годы более чем скромно. Отец умер еще в детстве, мать с сестрами перебивались грошами. Маяковский подрабатывал, как мог: в рекламном агентстве «Маблет» рисовал плакаты и сочинял рекламные слоганы.
– «Резинотрест» – лучшие галоши! – выдумывал он броские фразы, а по вечерам сочинял стихи, которые переворачивали мир.
– Володя, да как же это – днем галоши рекламируешь, а ночью вселенную в стихи облекаешь? – смеялась Лиля.
– А что делать? Кушать-то хочется! – отвечал поэт, но в глазах его читалась печаль.
Мечтал он жить только поэзией, но времена были трудные, и приходилось крутиться.
Постепенно Маяковский стал в семье Бриков своим человеком. Приходил каждый день, читал новые стихи, спорил с Осипом о литературе, а с Лилей... с Лилей происходило что-то необъяснимое.
– Лилечка, – сказал он ей однажды, когда Осип ушел по делам, – я схожу с ума. Не могу ни есть, ни спать, ни стихов нормальных написать!
Лиля молчала, но в глазах ее плясали огоньки.
– Что же делать будем, Володя? – наконец тихо спросила она.
– Не знаю! – в отчаянии воскликнул поэт. – Муж у тебя хороший, я его уважаю... А сердце мое рвется на части!
Лиля подошла к нему, положила ладонь на щеку:
– Глупый мой великан... А кто сказал, что любить можно только одного?
Так и началась их странная любовь – открытая, честная, без обмана. Осип все понимал и не препятствовал. Более того – сам привязался к Маяковскому, как к младшему брату.
– Мы же культурные люди, – говаривал он знакомым, которые удивлялись такому порядку вещей. – Зачем нам мещанские предрассудки?
А Маяковский жил, как на качелях. То парил в облаках от счастья, то опускался в пропасть ревности и сомнений.
Деньги в те годы зарабатывал, как мог. Выступал в кафе и клубах, читал лекции о новом искусстве. Платили мало, но хоть что-то.
– Сегодня в «Бродячей собаке» пять рублей заработал! – радовался он, как ребенок. – Хватит на неделю!
А еще рисовал афиши для кинотеатров и издательств. Талант у него был не только поэтический, но и художественный.
– Володя, а ты бы мог постоянную работу найти? – заботливо интересовалась Лиля. – Что-то серьезное, с хорошим жалованьем?
– Могу, конечно. Да только зачем мне чиновничье кресло? Я поэт, а не писарь! – гордо отвечал Маяковский.
Лиля только головой качала. Понимала: такой человек в рамки обычной жизни не поместится.